Смех под свинцовым небом

Какое разочарование! Словно кто-то пообещал солнце, а потом просто дернул за веревочку, и на тебя посыпалась серая пыль будней, еще гуще прежнего.
Осень в том году выдалась особенно злой. Небо над нашим захолустным еврейским городком словно окаменело, превратившись в сплошную свинцовую плиту, давившую на крыши и души. Дни ползли, серые, неотличимые друг от друга, как бусины на рваных четках меланхолии. Солнечный свет стал воспоминанием, почти легендой. Жизнь скукожилась, потускнела, превратилась в тягучее прозябание между синагогой, лавкой и домом. Разговоры взрослых были тихи и полны вздохов, а мы, дети, слонялись по грязным улочкам, не зная, чем себя занять в этом мире, лишенном красок и новых впечатлений.

И вдруг – словно трещина в свинцовой туче, промельк далекого света. Die Lichtung, сказал бы какой-нибудь забредший сюда нордический философ, но для нас это была просто ошеломляющая новость: приезжает цирк! Не просто балаган с парой акробатов, а настоящий цирк, и с ним – его главная звезда, знаменитый клоун, чье имя гремело даже в нашем захолустье. Весть разнеслась мгновенно, заставив встрепенуться даже самых угрюмых стариков. В воздухе запахло ожиданием чуда.

Моя матушка, благослови её память, понимала детскую душу. Она тут же раздобыла билеты, и эти два цветных клочка картона стали для меня талисманом, обещанием праздника, пропуском в мир смеха и волшебства. Я считал дни, часы. Я представлял себе этого клоуна: яркий костюм, нелепые ботинки, красный нос и, главное, – смех! Такой заразительный, такой искрометный, что от него должно было растаять даже наше свинцовое небо. Я ждал фейерверка радости, который развеет тоску и уныние нашего городка.

И вот настал тот счастливый день. Промозглый ветер трепал пестрые флажки на шатре шапито, пахло опилками, животными и чем-то еще, будоражаще-незнакомым. Сердце колотилось где-то в горле. Заиграла музыка, громкая, немного фальшивая, но все равно волнующая. И наконец… он вышел.

Прославленный клоун.

Я подался вперед, готовый смеяться до слез. Но… что-то было не так. Костюм, который в моих мечтах сиял всеми цветами радуги, в тусклом свете арены выглядел полинявшим и каким-то усталым. Красный нос сидел криво. А глаза… В них не было и намека на веселье. Только бесконечная, застарелая тоска, такая же серая и непроглядная, как небо над нашим городком.

Он начал выступление. Неуклюже спотыкался, махал руками, пытался шутить. Но шутки были плоскими, движения – вымученными, а улыбка, которую он натягивал на лицо, казалась нарисованной и вот-вот грозила треснуть. Публика пыталась смеяться – из вежливости, из отчаянного желания поверить в праздник, – но смех выходил натужным, коротким. А я… я не мог выдавить из себя ни звука.

Я смотрел на этого человека на арене, на этого жреца смеха, который сам был погружен в бездну уныния, и чувствовал, как внутри меня что-то обрывается. Ожидание чуда сменилось острым, почти физическим уколом разочарования. Это был не фейерверк, а горстка сырых петард, которые шипели и гасли, не взлетев.

Когда представление закончилось, и мы брели домой под теми же свинцовыми тучами, я молчал. Матушка что-то говорила утешительное, но я не слушал. Внутри была пустота. Тот маленький просвет надежды, что подарил нам слух о цирке, захлопнулся, и серость показалась еще беспросветнее.

Ничего. Ничего, кроме горечи обманутых ожиданий, разочарования и досады на этого грустного клоуна, который не смог растопить лед даже в сердце маленького мальчика, так жаждавшего смеха. Мир остался прежним, серым и скучным. Чуда не произошло.