ОНА И ОН

Камера, старенькая "Лейка", словно окаменелость из другого, более наивного века, хранила в себе не просто снимки – застывшие крики. Она не пощадила себя, фиксируя те кадры, что царапали сетчатку памяти, как гвоздь по эмали. Рядом, в истлевшей папке, – партитуры для виолончели, ее собственные, ноктюрны и элегии, сотканные из полутонов и шепотов, мелодии, трогающие за самое сердце. Сперва они накладывались на обыденность – случайные прохожие под дождем, их тени, дрожащие в лужах на мостовой, – и давали фальшивую ноту, диссонанс с серым полотном города. Но потом… Потом пришло понимание.

Он, увлеченный монтажем, в этих первых, корявых программах, поначалу ощущал лишь смутное раздражение. Зачем ему это? Они пожирали место на жестком диске, грозя превратить компьютер в склеп забытых файлов. Не раз его рука тянулась к кнопке "удалить", желая избавиться от этих призраков. Но что-то удерживало, как тонкая шелковая нить, привязывающая к прошлому.

И вот, случайная искра, вспышка осознания. Та самая мелодия, скользнувшая на видеоряд – на эти страшные, вывернутые наизнанку кадры, на фотографии, словно оголенный нерв, пульсирующие правдой, – и все встало на свои места. Словно две половинки расколотого сердца, камера и виолончель, слились в единый крик, в пронзительную симфонию боли и надежды. Теперь он понимал. Это не просто фотографии, это свидетельство. Это ее голос, запечатленный в свете и звуке, эхо, которое будет звучать, даже когда мир попытается его заглушить.

Деяне