Кровная месть

ЧАСТЬ 1 : "ПИСЬМО"...

Не так давно, каких—то  восемь
Десятков лет и год назад,
Письмо, отправленное в осень,
Пришло в озябший Ленинград.

Его, под грохот канонады,
Принёс военный почтальон,
—Полгода шло из-за блокады—
Сказал...  и удалился он...

Конверт, поджарыми  руками,
Открыл поспешно адресат,
Не евший, чуть ли не веками,
Ни разу досыта — солдат.

И... торопливо очень—очень,
Листок бумаги разложив,
Прочёл, родной до боли, почерк:
"Надеюсь, ты здоров и... жив!..

Послушай, сын, я так устала,
От жизни... смерти... от всего...
Второго августа не стало...
Не стало брата твоего...

Его...  по вечеру... случайно...
Своей машиной, Зорик, сбил,
Я знаю, как тебе печально,
И как  Мамеда ты любил!..

Когда вернёшься, тоже  знаю,
Решишь за брата отомстить.
Прошу, и просто — заклинаю,
Ради меня — его простить.

Но если мало —  ради Бога!..
Не надо крови, мальчик мой,
Её и так чрезмерно много,
Треклятой пролито войной.

А ваш отец, посреди ночи,
По завершенью похорон,
Шепнул:"Похолодало очень"...
Да тихо канул в вечный сон...

И я... похоже... умираю...
Навряд ли свидимся ещё,
Но благо смерть не выбирают,
И у неё бесстрастный счёт.

Как прочитаешь, маме, тут же,
Не мстить за брата обещай...
Мне миг за мигом только хуже...
Храни тебя Аллах... Прощай!"...—

Солёные кристаллы влаги
Затмили разум и глаза...
Обрушились на лист бумаги
Обломки неба... и... слеза...

Сюжеты в памяти предстали,
Из юношеских, мирных лет,
Вопрос от мамы — Вы устали?—
Слова Мамеда — Вовсе нет!..

Нам — близнецам, по воле Бога
Всего ниспосланно  вдвойне,
Ума — у брата слишком много,
А сила — вся досталась мне.

И потому я, за работой,
Люблю избытки сил лихих,
Утихомиривать, а "кто—то",
Слагать поэмы и стихи...—

И мать ему, с тревогой в тоне,
Присущей только матерям
—Сынок, ты перегрелся что ли?
Или рассудок потерял?..

Бросай сейчас же бредни эти,
Глотни воды прохладной, на...—
И как Мурад смеясь ответил
—Да ты не слушай его, ма...

Покамест вы не появились,
«Силач» в тени считал ворон
—Чего там оба развалились?..
Уже садится солнце  вон!..

Вставайте и работать бойко,
Часок—другой — и дню конец! —
Их полдник, окриком с пригорка,
Прервал со строгостью отец.

Смиренно прибирая скатерть,
«Силач», легонько пнув ногой,
Шепнул «поэту» — Ух, предатель!—
«Поэт» хихикнул — Сам такой!..—

Полжизни с этого момента
Промчалось будто миг один,
А память, словно кинолента,
Крутила множество картин.

Домой дорога в тот же вечер,
Поверх люцерны, на арбе...
А дома, пораставив свечи,
И прислонясь к печной трубе,

Внимая бытовой беседе
Родителей, в двери сеней,
Писал при сумеречном свете
Сонет, пророческий, для "ней":

"Я обязательно вернусь!..
Тебя увижу...  улыбнусь...
И ты, наверное, дождешься,
И может, тоже улыбнёшься,

Вернусь к исходу января,
И твой браслет из янтаря,
Исторгнет незабвенный свет.
Под осень либо по весне,

Через пространства и года...
Утраты, тяготы, тревоги...
Минуя горы, города...
Леса, равнины и дороги...

Воскресну, выживу, прорвусь,
Но обязательно вернусь!"...

И, где они стояли как—то,
Разинув изумлённо рты,
В подножье стен кинотеатра,
С афишами кинокартин.

Отец, со стороны подкравшись,
Заметил их забавный вид,
И обратился  рассмеявшись:
"Небось хотели бы пойти?"...

Затараторили  мальчишки:
( Лет по двенадцать было им,
А папе  эдак сорок с лишним )
"Хотим мы дада!* Да, хотим!"...

Звеня в кармане, перед кассой,
Монет достаточно едва,
Набрал и отчеканил басом,
Отец — кассиру : "Дайте—два"...

И вот они вдвоём проходят,
В открытый нараспашку створ,
Места, не без труда, находят,
И соцерцают  "волшебство"...

Верхом, Чапаев,  шёл  в атаке,
Оружье над собой держа,
Под восклицанья в полумраке:
"Хажа Мурад!.. Мамед, хажа!"*

Из зала  реплики звучали:
"Эй, "чурки"! Тише там, ау!";
"По-человечьи хоть кричали б!";
И:  "Чемодан—вокзал—аул!"...

Затем—декабрь. Сорок первый.
Трещал огонь в часу восьмом.
Кипела ярость, рвались нервы..
"Она"...  отправила... письмо :

"Мурад, мне даже неизвестно,
Как будет правильней начать,
Но напишу предельно честно,
Не надо... только... отвечать!..

Ты покорял меня стихами...
Что было, то уже прошло...
Вчера ходила к вашей маме,
Передаёт — Всё хорошо!..—

Хотела сообщить , что скоро,
Не надо  отвечать, прошу...
Мурад... я замуж за Анзора...
Через  неделю  выхожу...

Но сберегу во мраке сердца,
Твою — пророческую речь,
Она меня..." Открылась дверца,
Письмо плашмя упало в печь.

А угол, где оно  сгорело,
Пронзал налитый кровью взор.
И вдруг, зловеще, прошипело,
Из глубины души — Анзор!.. —

ЧАСТЬ 2: "ТИШИНА"...

Собачий лай и запах дыма.
Нависли тучи над аулом.
Мычит голодная скотина.
Гудит река единым гулом.

На фоне сопок и опушки,
Из предрассветного тумана,
Виднеется окно избушки,
Так поздно... а вернее—рано...

На подоконнике лампада,
От сквозняка трясётся пламень,
И слышится— Ну, хватит, правда!..
Ты вроде рядом, но не с нами.

Лежишь который месяц трупом,
И угасаешь...  а в моментах...
Мне предоставляется, как будто,
Ты умер в августе, с Мамедом.

Поговори со мной немного,
Нам не хватает тебя... очень...
Не хочешь жить?.. Я тоже, только
Подумал бы  о нашей доче...

Повсюду нищета с разрухой,
Людей хоронят беспрестанно,
И скоро, если верить слухам,
Нас вышлют в степи Казахстана.

Мне виделся не так давно...
Во сне,  кроваво—красный путь,
Присядь, поговори со мной!..
Скажи уже, хоть что—нибудь!

—Ну "что-нибудь"— молниеносно,
Но глухо, прозвучал  ответ....
—Да перестань, давай серьёзно,
Здесь ничего смешного нет... —

Замолвил женский голос снова,
С обиды нотками в словах.
—Девятый день без остановок,
Болит несносно  голова...

Позавчера, от лютой боли,
Забыла обо всём на свете,
И машинально... поневоле...
Чуть не явилась к тёте Свете

—И, что сказала б — перебил
Мужчина, в ироничном тоне
—"Мамеда — мой супруг убил,
А Вы — меня лечите"— что ли?..

—Да я, вообще—то, не про то...
Но даже если бы сказала,
Мне тётя Света, ни за что,
И никогда, не отказала б...

Я потому ходить не стала,
Что и сама она болеет... —
И выдохнув совсем устало
—И... не оправится... скорее...—

Погас очаг и тишь нависла,
Непогрешимая настолько,
Что через стену было слышно,
Мотив реки и песню волка.

Мужчина тяжко встал с паласа,
Пройдя к окошку сел за стол,
Сидел безмолвно четверть часа
И начал... вот... какой... глагол:

"Мы все неподалёку жили,
Мурад с Мамедом,  я,  и... ты...
И с первых самых лет дружили,
Имели общие мечты...

Нерасторгаемо держались
Друг—друга, фибрами души,
А я... всего... и всех... лишил...—
Блеснула искра, веки сжались.

Скрывая капельки на коже,
Он отвернулся... и... затих...
Но, вытерев... украдкой...  их...
Задул лампаду и продолжил

—Я возвращался, как всегда,
С гружённым кузовом, домой,
И путь не освещало мой
Ничто, ни месяц, ни звезда.

Светила, тоже — "кое—как",
Одна — единственная, фара,
И, запотевшая от жара,
Скользила на руле рука.

По телу пробежала дрожь...
Вослед за этим... от озноба...
Предательски полился дождь,
Я в темень вглядывался в оба.

И... будто бы из—под земли,
Предстал  какой—то силуэт...
Буквально в паре метров... и...
О да!.. И это...  был...  Мамед.

От неожиданности сей,
Меня на миг покинул разум,
И приложившись силой  всей...
Я... вместо тормоза... по газу...

Под дикий рёв мотора, снёс
— Соседа, друга, сына, брата...
И эту — точку невозврата...
Пересекли... все шесть... колёс...

А позади остался — вот,
Какой — неумолимый, ужас :
Низвергнул гром, небесный свод,
И  молния блеснула в лужах,

Подсвечивая, в колее,
Напару с просыревшим грунтом,
Кроваво-красный, длинный след,
Как и в твоём недавнем сне...

Из—под  подошв ушла земля,
Покачиваясь то и  дело...
И рухнул рядом... оземь я...
С  тем, что недавно было телом.

А дальше... знаешь всё.... сама...
Не пережив такое горе...
Отец Мамеда умер вскоре...
"Беда — приходит — не одна"...

И после этого всего,
Я смог бы радоваться... да?..
Лучше б меня, вместо него,
Убили... сотню раз... тогда...—

Он погрузился в мысли вновь,
И молча вспоминал поэта,
Однако, больше тысяч слов...
Безмолвие...  сказало... это...

Сказало — Просто продержись,
До возвращения Мурада,
За эту... грёбаную... жизнь!..
Хоть и не хочется, а — надо!..

Который всё тебе простит,
Но только — не убийство брата!
И, безусловно — отомстит,
По возвращении обратно...

Ты помнишь, рукавицы  вам,
Их мама спицами связала?..
Ей было, ровно —тридцать два,
Вам—по одинадцать—сказало

—Ну а теперь ей — сорок пять,
А выглядит — "а-ля — старуха",
И, как ни горько, но...  опять...
Твоя—и только, в том заслуга—

Безмолвный голос тишины,
Продолжил тайные беседы
—Спроси—ка  у своей  жены:
"Как возвращаются поэты?"...

У горцев  колкости в таких
Серьёзных темах неуместны,
Но  кто , скажи, из вас—двоих,
Оставил друга без невесты?—

Размеренно  за горизонт
Спустилась полная луна...
Уже молчали вместе — он,
 "Она", очаг, и...  тишина...

—Мурад, братишка, ну вернись,
На радость матери, и... "мне"...—
Такая промелькнула  мысль,
В его поверженном уме...

Предчувствуя, что не сумеет,
И улыбнуться больше впредь,
Ему тогда — всего сильнее,
Хотелось — просто — умереть...

Когда снаружи, зыбкий скрип
Калитки, в паре с хрустом снега,
Услышал, и к окну приник...
Убийца друга... и...  соседа...

Он присмотрелся  в полутьму,
Легонько шторку отодвинув,
Сказали из неё — ему ...
—Идём, Анзор, копать могилу.

Часть 3: ДИАЛОГ

Представь себе такие виды...
—Кварталы Северной столицы,
Летят куда—то Мессершмитты,
—Немецкие, стальные птицы .

А из пернатых, только стаи
Ворон  бесстыже—ожирелых,
Усопшие лежат местами,
Как валуны — тверды и серы.

Ревёт костлявая старуха
Неистово, над детским телом,
Но до неё, и друг до друга,
Прохожим вовсе нету дела.

Позёмка лёгкая вихрится
По окочурившейся тверди,
Живёт культурная столица
В объятиях  войны и смерти.

Не евший, чуть ли не веками,
Ни разу досыта, солдат.
Идёт тяжёлыми шагами,
Куда-то, через этот ад,

Как жаворонок — поутру,
Шинель, на ледяном ветру,
Колеблется подобно стягу,
Он завершает свой маршрут,

За дверью комиссариата,
Куда, сказав — Уйди долой
С дороги!—постовому—Надо!—
Ворвался, как к себе домой.

Затем, пройдя  по коридору,
Вошёл, без стука, в  кабинет,
И тут, нежданно, его взору
Открылся небольшой банкет.

Хмельная пара офицеров,
Что восседала  за столом,
На миг короткий обомлела,
Как только появился он...

—Картина Репина:"Не ждали"—
Придя в себя, один из них
Промолвил, и захохотали
Закинув головы они...

—Явление Христа народу!.. —
Решив веселье поддержать,
Добавил он, оскалив морду...
И оба стали дальше ржать.

Солдат, взглянул на одного,
А после — глянул на второго,
От взглядов пристальных его,
Оцепенела... пара.. снова...

Неловкую, нарушил, тишь,
Комбат с огромными усами:
"Что, дорогой, в двери стоишь?
Присаживайся, выпей с нами!"...

"Знаток высокого", с сарказмом:
"Нет, Капанадзе, он не пьёт...
А повернись спиной, и в нас он,
За душу милую — пальнёт!..

Перед тобой стоит живой
пример поэта-анархиста,
Враждебный, безо всяких мер,
И к коммунистам и к царистам.

Который по вине своих
Антисоветских разговоров,
Четыре года в рядовых,
И странно, что среди живых...

Чего молчишь, или не  хочешь
Мне дать какой-нибудь ответ?..
—Всего-то жду, пока закончишь
Нести свой, алкогольный бред...

Причём, весьма правдивый, но...
Не соглашусь, только в одном...
— Чеченцы не стреляют в спину!
У нас это запрещено!..—

С презрения волной в глазах
Мятежный рядовой сказал,
На что, как—будто дара речи
Лишился, пьяный комиссар...

Комбат вернулся в диалог,
—Да подойди сюда, сынок!
Не пьёшь — и хорошо! Горжусь!
Ведь я тебе в отцы гожусь!..

Люблю стихи с далёких лет...
Ну,  что — наш молодой поэт,
Не зачитаешь что-нибудь?..—
( Мурад ответил кратко— нет! )

Мы тут сглупили слегонца,
Смешали водки и винца,
И потому нас развезло...
Поистине — спиртное — зло!..

Но я тебе — мой горский брат,
Свидетель—Бог—чертовски рад!..
Присаживайся и поешь!..
Потом расскажешь, что да как —

Поэт ни слова не издал,
А только хладнокровно ждал...
Но комиссар "сострил" и здесь:
"Свинину — тоже — он — не ест!".

Грузин взорвался в тот же миг:
"Заткнись, Михалыч — наконец!..
Позволь заметить — это ты,
С порога стал над ним шутить"...

Михалыч встал, подвинул стул,
Поцокал языком, вздохнул,
Прошёлся несколько шагов,
И выдал — этот — град из слов:

"Ах вот ты, Капанадзе, как!...
Кавказец встретил земляка...
Его, уж если хочешь знать,
Давно пора бы — расстрелять!

Такого, год тому назад
Нагородил, твой "горский брат",
Что, Сталин, всё это зачал
В союзе с Гитлером, кричал...

И за него тогда стоял
Горой несокрушимой — я ! —
Мурад озвучил мысли вслух:
"Не приукрашивай, лопппух!"...

"Оратор", тщетно сделал вид,
Что не услышал, чуть притих,
Поправил, нервно, воротник
И вновь заговорил : "Старик...

И, вот он, как... "благодарит",
Без спроса входит и хамит...
Высмеивает напоказ,
Устав, отечество... и... нас...

Годящихся ему в отцы!..
Что правильно подметил ты,
Или в горах, изволь сказать,
Не учат — старших — уважать?"

Солдат включился:"Комиссар!
Довольно разводить базар...

Сидишь, в разгар голодомора,
Спиртное со свининой жрёшь!
И  уважения — какого,
И от кого, цинично, ждёшь?..

Но мне, признаюсь вам, сейчас
Не до уставов или вас,
У меня мама умирает...
Узнал  вчера... в вечерний час...

Просил бы отпустить домой,
Ты — как—никак — куратор мой,
Мне срочно надо дома быть...
Клянусь Аллахом — не забыть!

— Ого!.. Вот это поворот!..—
Коварно ощетинив рот,
Не унимался  командир
—Да что же с этими людьми!?..

А я-то думал тут... а он,
Пришёл, по сути, на поклон...—
Грузин не выдержал опять
— Не лезь, Михалыч, на рожон !

Не слышал?.. Умирает мать!..
А ты злорадствуешь, и как,
Прикажешь это понимать?
— Не надо понимать никак!

Во первых — я тут командир,
И уважаю свой мундир!
И надо, прежде чем входить,
Себя в порядок приводить!..

Любой солдат, и млад и стар,
Обязан соблюдать устав,
Пусть источает свою спесь
Перед другими... и не здесь...

Я офицер, в конце концов!...—
Сказал он, с гордостью в лице,
Вердикт солдата был таков...
—Ты сука, а не офицер!..—

Михалыч вынул пистолет...
Комбат привстал — А ну сидеть!—
Направив  Маузера ствол,
"Куратор" гаркнул на него.

Затем, к  Мураду подойдя,
Через прицел в глаза глядя,
Сквозь зубы процедил — Убью!
Мразь басурманская!.. Твою... —

Но не успел договорить,
Сгруппировав мгновенно прыть,
Поэт, как тигр, подскочил,
И... от души... леща... втащил...

Шатаясь, пьяный комиссар,
Едва полкруга  описал,
Перевалился через стул,
И крепко-накрепко уснул...






Продолжение следует...