Виолончель

Счастье, или, вернее, его преходящая иллюзия, снизошла ко мне в форме девочки, юной виолончелистки и, по совместительству, фотографа, – словно три грации, переплетенные в одну хрупкую фигурку. Её звали, предположим, Аннелиза, хотя подлинное имя её, возможно, звучало как шелест ветра в полях, – нечто исконное, забытое нами, горожанами.

На отрезке, дарованном судьбой, мы шли бок о бок, и я обнаружил себя в тени ее юного сияния. Аннелиза видела мир через объектив своего старинного "Лейка", выхватывая кадры, ускользающие от моего близорукого взгляда. Она ловила не просто свет и тени, но трепет крыльев мотылька в сумерках, отражение вечности в лужице, нагло брошенной посреди мостовой.

А её виолончель... О, это был инструмент, одушевленный её волей! Когда она играла, звуки извлекались не пальцами – самой душой. В этих мелодиях, сотканных из древних напевов её народа, я узнавал себя, как будто она взламывала мои собственные тайные архивы, извлекая на свет давно забытые мечты и страхи. Я слышал в них эхо собственного одиночества, но и ростки надежды, на которые сам давно перестал рассчитывать.

Аннелиза была бесстрашна – даже отважна, я бы сказал. Не в смысле бравады или безрассудства, а в каком-то глубоком, органичном понимании сути вещей. Она смотрела в лицо буре, а не пряталась от неё. Её смелость была заразительна, словно солнечный удар. И, глядя на неё, на эту юную деву, стоящую на ветру с виолончелью в руках, мне становилось стыдно за свою вечную озабоченность бытовыми мелочами, за свои мнимые трагедии, за свою трусливую осторожность.

Все мои "проблемы", мои тщательно взращенные обиды, мои интеллектуальные потуги – всё бледнело, меркло, обращалось в прах под её пронзительным взглядом. Она была живым воплощением того, что я давно утратил: чистоты, искренности, способности видеть красоту в самых простых вещах. И я, старый циник, на мгновение поверил, что спасение возможно, что рай существует – и он пахнет скошенной травой и старым футляром от виолончели.