Продолжение поэмы О Пушкине

         Эпилог

Скончался Пушкин в здравом состоянии ума.
"Дай Бог нам каждому подобную кончину».
Он умер в феврале, на Мойке, десятого числа,
Но мы не будем разбирать сейчас причину.

Не будем сплетнями мы роль поэта принижать,
Ведь он принадлежит друзьям своим и близким,
Ещё Отечеству, истории и нужно нам не дать
Испачкать истину интригам закулисным.

А наше сожаление напоминает эгоизм:
Мол, сколько мог ещё создать произведений!
Скорбим о смерти Пушкина и ощущаем мы трагизм,
Что поэтических лишил нас наслаждений.

Но если смысл искусства, творчества лишь в том и заключен,
Чтобы служить предметом праздности,  забавы
И погружать в поэзию, чтоб человек был отвлечен
От той действительности, что его объяла,

На сколько мАлая тогда отводится  искусству  роль!
А цель его (как это понимал сам Пушкин) -
В служении пророка истине. И в этом его соль.
Есть Божий Промысел, и здесь бессильны пушки..

Отбросим притязания свои, что так тревожат ум,
Осознавая смысл трагических событий.
Ведь Пушкин и теперь " властитель наших дум".
О, сколько сделано умом,  душой его открытий!

Он примирился с Богом, миром и врагами, наконец.
Он всех врагов простил и не желал им мести.
И заслужил тем самым он себе бессмертия венец.
Его наследие не поддаётся смерти...

 А. С. Пушкин          
Я памятник себе воздвиг нерукотворный…

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастет народная тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит —
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.

Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспаривай глупца.
1836г.

     Воспоминания В. А. Жуковского о кончине Александра Сергеевича Пушкина: «Тяжело дышать, давит!» — были последние слова его. В ту минуту я не сводил с него глаз и заметил, что движение груди, доселе тихое, сделалось прерывистым. Оно скоро прекратилось. Я смотрел внимательно, ждал последнего вздоха; но я его не приметил. Тишина, его объявшая, казалась мне успокоением. Все над ним молчали. Минуты через две я спросил: «Что он?» — «Кончилось», — отвечал мне Даль. Так тихо, так таинственно удалилась душа его. Мы долго стояли над ним молча, не шевелясь, не смея нарушить великого таинства смерти, которое свершилось перед нами во всей умилительной святыне своей.
    Когда все ушли, я сел перед ним и долго один смотрел ему в лицо. Никогда на этом лице я не видал ничего подобного тому, что было на нем в эту первую минуту смерти. Голова его несколько наклонилась; руки, в которых было за несколько минут какое-то судорожное движение, были спокойно протянуты, как будто упавшие для отдыха после тяжелого труда. Но что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это было не сон и не покой! Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое! нет! какая-то глубокая, удивительная мысль на нем развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное глубокое, удовольствованное знание. Всматриваясь в него, мне все хотелось у него спросить: «Что видишь, друг?» И что бы он отвечал мне, если бы мог на минуту воскреснуть? Вот минуты в жизни нашей, которые вполне достойны названия великих. В эту минуту, можно сказать, я видел самое смерть, божественно тайную, смерть без покрывала. Какую печать наложила она на лицо его и как удивительно высказала на нем и свою и его тайну. Я уверяю тебя, что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нем и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось от него с прикосновением смерти. Таков был конец нашего Пушкина».