Одиссей-тень героя

Героем прослыл он при взятии Трои,
Придумал коня, а Эпей изготовил,
В него посадили отличных бойцов,
Троя разрушена - нет больше слов...

Дерзкий и хитрый, умом наделен,
Если подумать — герой всех времен?
Странствовал долго и сильно страдал,
Верность жене обещал - не сдержал.

Цирцея, Калипсо… да кто там ещё?
Чуть поманили — гляди, совращен.
Верный супруг? Ну, естественно, да!
Вернулся не скоро через года…

Время тянулось - он плыл до Итаки,
Саван ткала Пенелопа и плакала,
Слезы ручьем двадцать лет проливала,
«Верность блюла», разве этого мало.

Вышел на спор он с владыкой морей,
— Боже, я круче и просто сильней!
Трудно с Богами тягаться за власть,
Шторм в наказание — мучает всласть.

Волны, как горы, вздымает тризуб,
Бездна разверзлась: — Давай, душегуб!
— Слушай, герой, ты ничтожен и раб!
Против пошел, но в кости очень слаб!

Конь белогривый вздымался волною,
Мачты сломал, что так крепко построил!
— Сын мой ослеплен! Заплатишь всю цену!
Долог твой путь! Все разрушу – воздену!

Трудностей было в пути много разных,
Сциллу с Харибдой прошел не напрасно,
Циклоп-людоед пострадал - всем наука,
Песни сирен он "прослушал" без звука!

Домой возвратился — и что же узрел?
Толпу женихов! Побледнел и взревел!
Всех уничтожил, стреляя из лука.
Слезы просохли — повеяло скукой!

Грекам-героям без подвигов трудно,
Просто гулять, да и спать беспробудно,
Странно закончилась жизнь Одиссея,
Мифы молчат – не видать Мавзолея.

Где-то за краем знакомых путей,
Тенью проплыл меж туманов морей.
Копьё Телегона прервало маршрут,
Тайна осталась – легенды живут.

Вот вам урок *— из далёка явился —
Отцов убивать... Он узнал — не смутился.
Сын мой — надежда по жизни земной,
Рядом со Смертью и правит косой.

* Мастер и Маргарита" Михаил Булгаков: «Но хитрость бессильна перед иронией судьбы, или, как выразился бы сам пациент, виселицей". Её произносит Воланд, комментируя смерть Берлиоза, который пытался обмануть судьбу, отрицая существование высших сил.В нашем случае достаточно первой половины:"Хитрость бессильна перед иронией судьбы!"

Эпилог
      Он всё-таки умер. Не в бою, не в шторме, не от меча, которым разил женихов, — умер тихо, далеко от моря, от той стихии, что сделала его именем нарицательным. Говорят, его убил сын, рожденный Цирцеей, — Телегон, искавший отца и не узнавший его. Копье вместо объятий. Ирония, достойная богов: итакийский хитрец, перехитривший всех, сам не смог распознать судьбу, когда та явилась к нему в облике собственной крови.
      Но что есть смерть для того, кто уже побывал в Аиде при жизни?
Где-то там, за последней чертой, где даже память становится жидкой, как летейская вода, его тень встретила тени тех, кого он погубил. Ахилл промолчал — им не о чем больше говорить. Аякс отвернулся — обида сильнее вечности. Тень циклопа Полифема шарила во мраке слепыми провалами глазниц, но даже она прошла мимо, не признав врага в этом сером, бессловесном существе.
      Одиссей искал взглядом Пенелопу. Её тени не было. Говорят, боги сжалились над ней и позволили уйти в поля Элизиума, минуя мрачный причал Харона. Слишком долго она ждала, слишком много слез пролила, чтобы вечно скитаться в тоске по тому, кого уже не существовало. Верная жена не узнала бы его теперь.
      И тут, стоя на сером пепельном берегу, он впервые задумался: а кого, собственно, она ждала?
      Того ли героя, что брал Трою хитростью? Того ли мужа, что выколол глаз циклопу и назвался Никем? Того ли царя, что двадцать лет плыл домой, но находил время для каждой богини, для каждой нимфы, для каждого приключения? Или она ждала просто человека — уставшего, постаревшего, настоящего?
Но настоящего не существовало. За слоями лжи, за масками «никто», за придуманными подвигами и красивыми историями, которые он так любил рассказывать феакам, — там, в глубине, зияла пустота. Одиссей всю жизнь притворялся. Сначала — безумцем, чтобы не идти на войну. Потом — воином, чтобы выжить. Потом — богом, чтобы соблазнять. Потом — нищим, чтобы вернуть свой трон. Он так часто говорил «я никто», что под конец это стало правдой.
Харон, перевозчик, равнодушно протянул руку за оболом. Одиссей развел руками — в этом мире его хитрость ничего не стоила. Здесь нечего делить, некого обманывать, незачем притворяться. Здесь все — никто.
— Садись, — скрипнул Харон. — Ты долго плыл при жизни. Теперь поплывешь в последний раз.
   И когда лодка отчалила от берега, Одиссей посмотрел на свои руки. Руки героя, взявшего Трою. Руки мужа, пережившего Калипсо и Цирцею. Руки отца, убившего женихов. Они были прозрачными. Сквозь них просвечивала серая вода. И он понял: героя никогда не было. Был только актер, игравший героя так долго и так убедительно, что сам поверил в эту роль. Даже боги поверили — и за то наказали. Потому что боги не прощают, когда смертный пытается быть тем, кем не является.
С берега донесся смех. Негромкий, насмешливый, очень знакомый. Посейдон не явился лично — зачем богу тревожить себя ради тени? Но смех его плыл над водами Стикса, и в этом смехе не было злобы — была лишь усталая констатация факта, старого как мир.
     Хитрость бессильна перед иронией судьбы.
Одиссей закрыл глаза. Тени не плачут, но если бы могли — заплакали бы. Не от боли, не от страха, а от нелепости: он так старался быть героем, что забыл быть человеком. А человеком он, кажется, никогда и не был. Был Никем. Всегда. С самого начала.
    Весло, которое он когда-то нес на плече, чтобы найти народ, не знающий моря, так и осталось торчать где-то в земле далеко за Итакой. Проросло деревом. Дерево засохло. Ветер странствий умер.
    И только легенда, круглая и скользкая, как морской камешек, перекатывалась из уст в уста, обрастая новой ложью. Потому что правда никому не нужна. Правда — это тишина на том берегу, где тень Одиссея наконец-то перестала быть героем и стала просто тенью. Тенью того, кем никогда не являлась.