Ода Вольность. Краткое истолкование

Хочу обратиться к классике. Перечитав пушкинскую оду «Вольность», писанную два века назад, кое-что я не понял, а противоречия бросились в глаза наряду с юношеским максимализмом автора, желающим «на тронах поразить порок», просветить общество и дать ему панацею от нынешних и грядущих социальных бед. Благой порыв в сочетании с невероятной самонадеянностью. Как будто чтение французских книжек плюс поэтические способности автоматически возводят стихотворца в ранг «пророка» и дают право вразумлять «царей».

Множественное число в отношении «царей» само по себе ставит рекущего на недосягаемую морально-нравственную, а заодно интеллектуальную высоту.

Ода предположительно написана в декабре 1817 года на квартире «арзамасцев» братьев Тургеневых, из окна которой как раз открывался вид  Михайловский замок, «памятник тирана». Пушкин поставил дату «1817», но известно, что зачастую он путал следы и ставил фальшивые даты на своих автографах. Некоторые исследователи датируют произведение 19-м и даже 20-м годом. В любом случае, оно разошлось в списках и стало главной причиной южной ссылки поэта, наряду с эпиграммами на Александра I («Ура, в Россию скачет кочующий деспот»).

Ничего прямо революционного ода не содержит – если не считать революцией призыв к исправлению монархии, разумному ограничению самодержавной власти. Царскую власть Пушкин рассматривает как божественную данность.  Если так, откуда взялся «порок на тронах», зло и несправедливость, проистекающие от власти? Вероятно, всё дело в порочной и развращённой человеческой природе, стремящейся к богатству и славе путём угнетения бесправных масс.

Поэт предлагает универсальное решение: закону следует стоять выше царя. Этот спасительный закон приобретает черты некоего сияющего исполинского идола,  требующего безусловного подчинения. Речь не идёт о конкретном законодательстве и даже конституции, поскольку все они несовершенны и зависят от места и времени. Поэт говорит о законе истинном и праведном,  восходящем либо к Ветхому Завету, скрижалям Моисея, либо к Завету Новому, нагорной проповеди Христа. Идея «вольности, ограниченной законом» взята из трудов Монтескье.  Пушкин выражает характерные для его времени политические доктрины.

Остаётся открытым вопрос: уж коли порок поразил богоданных царей на их тронах, что помешает ему точно так же развратить законников – все судебные инстанции сверху донизу? Можно подумать, представители закона – какая-то особенная каста, спустившаяся с небес, свободная от корысти и алчности, мстительности и подлости. Народная мудрость давно сформулировала: «Где суд, там неправда», «Закон что дышло – куда повернёшь, туда и вышло».


************

Пушкин нередко отсылает читателя к мифологии и использует эзопов язык. Поэтому некоторые строчки и целые строфы требуют истолкования.

Беги, сокройся от очей,
Цитеры слабая царица!      

Цитера – латинизированное название острова Кифера, где был храм, посвящённый Венере-Афродите. Таким образом, речь идёт о богине любви. Афродита Киферийская – одно из прозвищ богини. Пушкин временно отворачивается от изнеженной любовной поэзии и обращается к суровой гражданской лирике.

Где ты, где ты, гроза царей,
Свободы гордая певица?      

– Муза истории Клио. Предполагается, что высшая цель исторического процесса состоит в освобождении народов от внешнего и внутреннего угнетения.  Клио приобретает черты Немезиды, богини мщения, и грозит неправедным властителям.

Хочу воспеть свободу миру,
На тронах поразить порок.      

– Задача сколь высокая, столь и невыполнимая. Известно:  власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно. Двести прошедших лет показали: «порок» правит свой бал по-прежнему, и не только на тронах, а в любой точке пространства, где живёт и действует человек. Нет ни малейших предпосылок, чтобы что-то изменилось в будущем.

Открой мне благородный след
Того возвышенного галла,
Кому сама средь славных бед
Ты гимны смелые внушала.    

Возвышенный галл, автор смелых гимнов – французский поэт Экушар де Лебрен (1729 – 1807), певец французской революции. Славные беды – период с падения Бастилии до окончания якобинского террора и казни Робеспьера (1789 – 1794). Де Лебрен прославлял вольность, ограниченную законом. Эти и подобные сочинения не были редкостью в просвещённой дворянской среде Петербурга и Москвы.

Питомцы ветреной судьбы,
Тираны мира! Трепещите!      

– Правители, подобные Наполеону. Судьба вознесла их к вершинам политической власти. Своё могущество они употребили лишь для самоутверждения, принеся бесчисленные беды своим и чужим народам.

А вы, мужайтесь и внемлите,
Восстаньте, павшие рабы!      

– Угнетённые, порабощённые народы; в первую очередь, низшие социальные классы, составляющие большинство населения. История много раз показала, что ничем хорошим подобные восстания не заканчиваются. Вандею, восстание «справа» против Наполеона, утопили в крови, расстреляв картечью из пушек. Ни разинщина, ни пугачёвщина не дали ничего позитивного – одно зверство и насилие с обеих сторон.

Увы! Куда ни брошу взор –
Везде бичи, везде железы…      

Железы – оковы, кандалы. Цепями оковывали и уголовных, и политических преступников. Железы грозили и самому Александру Сергеевичу, когда его крамольные стихи дошли до высших полицейских чинов и императора. В обозримой перспективе вырисовывалась ссылка, и отнюдь не южная: как вариант, Соловецкий монастырь, который задолго до ГУЛАГа исполнял функции политической тюрьмы. Судьба в лице влиятельных Карамзина и Жуковского, чьё слово имело вес при дворе, уберегла дерзкого юношу от такого несчастья.

Что касается бичей, под ними следует понимать кнуты, плети, арапники, а отнюдь не безработных бродяг и опустившихся бездельников.

Тебя в свидетели зову,
О мученик ошибок славных,
За предков в шуме бурь недавних
Сложивший царскую главу.      

– Людовик XVI. Король действительно пал жертвой ошибок, совершённых династией в течение 18 столетия. Экспорт зерна порождал голод в широких слоях населения: при этом двор и аристократия напоказ купались в роскоши. Внешний долг государства рос, как и проценты по нему; это вело к обнищанию горожан, в том числе среднего класса. Франция накануне революции фактически была банкротом.

«За предков... Сложивший царскую главу» звучит несколько двусмысленно. Это можно понять как «положить жизнь за други своя», чего в отношении предков, исчезнувших с лица земли, никак нельзя сделать.

Кровавая плаха вероломства – гильотина, сооружённая на площади Революции в Париже. На ней и казнили гражданина Луи Капета, как стали именовать развенчанного монарха.

Молчит закон – народ молчит,
Падёт преступная секира…      

Интересно получается: и власть неправедная, и секира, которая её карает, преступная. Куда ни кинь, всюду клин. Короли – плохо, революция – ещё хуже. Всё-таки сочувствие поэта в данном случае на стороне короля-мученика.

И се – злодейская порфира
На галлах скованных лежит.      

Порфира – церемониальная широкая и длинная мантия пурпурного цвета. Здесь речь идёт о коронации Наполеона. Французы подчинились жестокой власти узурпатора.

Самовластительный злодей!
Тебя, твой трон я ненавижу,
Твою погибель, смерть детей
С жестокой радостию вижу.      

Пушкин декларирует свою ненависть к Бонапарту и его режиму. Здесь усматривается литературная связь с так называемыми проклинательными псалмами царя Давида.

Глядит задумчивый певец
На грозно спящий средь тумана
Пустынный памятник тирана,
Забвенью брошенный дворец.      

– Михайловский замок.  Калигула – Павел I, тиран и самодур, убитый заговорщиками в ночь на 12 марта 1801 года. Император плох, но заговорщики ещё хуже: Вином и злобой упоенны, Идут убийцы потаенны, На лицах дерзость, в сердце страх.

По логике, уничтожающий злодея совершает доброе дело: карает за совершённые злодеяния и пресекает возможность новых. Таким образом, независимо от личных качеств, он выступает на светлой стороне истории. У поэта какая-то иная логика; потаенных убийц он тоже не жалует.

О стыд! О ужас наших дней!
Как звери, вторглись янычары!..
Падут бесславные удары…
Погиб увенчанный злодей.      

– Совершенное недоумение. Пафос высокого слога при полном отсутствии категорий добра и правды. На чьей стороне, спрашивается, быть читателю – зверствующих янычар или увенчанного злодея?

Сравнение императорской гвардии с турецкими янычарами – резкое обозначение либеральной авторской позиции. Сказалось огромное влияние западника Чаадаева. И сейчас, и двести лет назад либерал обожествляет Западную Европу и противопоставляет ей «варварскую», якобы азиатскую Россию; вот и 18-летний Пушкин тычет в глаза воображаемой местной азиатчиной. Янычары, оказывается, засели в Петербурге и вершат ход истории!

Этот пассаж сильнее всего ранил императора. Убийство Павла I бросало тень и на него, как на лицо, посвящённое в заговор и являющееся главным выгодоприобретателем. Официальной версией по-прежнему оставалась смерть от естественных причин: «Батюшка умер апоплексическим ударом». При этом среди дворян не было ни одного человека, который не знал бы об истинных причинах гибели самодержца. Правда была тем самым шилом, которое тщетно прятали в мешке общего лицемерия. Александр Павлович ещё раз ощутил болезненный укол.

И днесь учитесь, о цари:
Ни наказанья, ни награды,
Ни кров темниц, ни алтари
Не верные для вас ограды.
Склонитесь первые главой
Под сень надежную закона
И станут вечной стражей трона
Народов вольность и покой.      

– Глас пророка и морализатора в одном лице. Ну кто такой автор, чтобы поучать «царей»? Может быть, он старейшина, обладающий всенародным моральным авторитетом? Или сам господь говорит его устами? Вряд ли. Цари предсказуемо его не услышали, за исключением одного, «властителя слабого и лукавого»; это обернулось для коллежского секретаря А. С. Пушкина 7-летней высылкой из Петербурга.

01. 05. 2025