Показалось

Зимний вечер окунулся в снег. Танцующие снежинки в рассеянном потоке тёплого, льющегося из окон дома света, кружась, садятся на нос и ресницы. Оседая на пуховую шапочку, замирают, чтобы постепенно растаять и превратиться в бриллиантовые осколки. Анжела Многоликая поправляет шапочку, сдувает с ресниц налипший снег, озирается и обиженно выпячивает нижнюю губу. В окне второго этажа маячит фигура бабушки. Анжела делает шаг назад, за линию отражённого на снегу окна.

Из-за почерневшего ствола старого тополя, что возвышается за спиной Анжелики, отделилась тёмная фигура и, хрустя рыхлым сугробом, двинулась в её сторону.

Услышав шорох, девушка замерла. Обиженная губа растянулась в улыбку и тут же сморщилась в недовольный бутон.

Сделав три шага, человек в тёмно-синей ватной куртке с лёту обхватил Анжелу большими цепкими руками и прижал к себе.

— Пусти! — недовольно буркнула девушка, стукнув напавшего квадратной чёрной сумкой по бедру.

— Ух ты, злая какая!

— Губу из-за тебя прикусила!

— Губу?! А ну покажи! — Он развернул её лицом к себе, чуть откинув назад голову, всматриваясь в сочные губы. — Обманщица! — Жадно сглотнув, впился в неё мощно и напористо. Под его тяжестью она прогнулась, их головы попали в светлый квадрат дорожки.

— Пусти! — застонала Анжела, пытаясь оттолкнуть мужчину. — Бабушка увидит.

Он резко отодвинулся, потом схватил её за руку и потянул в темноту, к старому тополю, за толстым стволом которого их никто не увидит.

Она податлива. Сама нырнула в утоптанное углубление в сугробе, раскинув руки, повалилась спиной на чёрную кору дерева. Из опущенной руки выпал портфель.

— Так что там с губами? — Он широко улыбнулся. — На вид вроде целы и невредимы. И очень… — Последнее слово утонуло в возбуждённом придыхании. Он навалился на неё, вжимая в дерево, схватил её губы своими. Мнёт, кусает, проникает языком внутрь розового бутона, поглощая вкус гигиенической помады, заполняя никотиновой горечью её рот. Она чувствует себя расплющенной, размятой, растерзанной его страстью.

От его куртки пахнет керосином. В смешении с «Ландышем серебристым» образуется терпко-кислое амбре. Они перемешаны. Их запахи, вкусы. Их дыхания. Всё слилось в один протяжный вздох, в один стон, в одно желание.

Капелька солёной крови из треснувшей губы примешалась к слюне, он слизал, трижды проведя языком по её губам. И отстранился.

— Ещё… — простонала Анжела, распахивая синтетический полушубок. — Хочу ещё. Губ твоих хочу, рук твоих.

Он отступил, посмотрел на окно с хлопочущей на кухне бабушкой.

— Тебя дома искать начнут.

— Пусть. Бабка сейчас сядет к телевизору и уснёт. А больше искать некому.

Он вынул пачку сигарет и закурил.

— Ну же…

Её пальцы перебирают пуговицы кофты, она выпячивает в разъехавшиеся полы мясистую, успевшую полностью сформироваться к десятому классу грудь. В полной темноте грудь торчит из блузки двумя белыми шёлковыми холмами. Кружевной лифчик выпирает из ткани рельефными узорами.

Огонёк сигареты мигает сине-жёлтыми искрами, точно так же как синий прищур глаз мужчины. Он затягивается сильнее. Ладонь, которой он столько раз держал эту грудь, помнит каждый завиток кружевных узоров. Когда он давил и мял податливое юное тело, рисунок отпечатывался на коже. Каждый раз он изнывал от желания сорвать ненавистную преграду руками, разгрызть зубами, разрезать ножом. Мысли о прикосновении острия холодной стали к нежной разгорячённой розовой коже не давали ему покоя, мешали по ночам уснуть, заставляли прятаться ночью в ванной комнате, где наедине с собой он усмирял взбесившуюся плоть.

— Ну же! — Анжела нетерпеливо растрепала блузку, подставляя вниманию белое шитьё треугольных чашечек бюстгальтера. Заострившиеся соски тёрли конус шва, садня приятной болью. Она давно уже мечтала выпустить их наружу, но до этого пока не доходило. Сегодня на биологии она решила, что «пора». Пусть даже мороз. Сегодня она позволит их потрогать не через лифчик. Чтобы облегчить ему задачу, перед тем как выйти из школы, она забежала в туалет и, засунув руки под блузку, расстегнула застёжку на спине. Заправила блузку, застегнула кофту, запахнула полушубок, выбежала из школы.

— Ну же. Потрогай их. Они хотят. Они ждут.

Он молчал. Курил и молчал. Щурился и молчал.

Становилось холодно.

Наконец он выбросил сигарету, подошёл, поправил блузку, застегнул кофту, запахнул полушубок.

— Ты чего? — Анжела затрепыхала ресницами.

— Простудишься.

— Ах так! — Она размахнулась и стукнула его ладонью по щеке. Размахнулась ещё раз, но он перехватил руку.

— Поехали.

Укрытые тенью старого тополя, они стояли, как два замёрзших истукана. Глупые снежинки порхали между ними, щекоча обоим нос и щёки.

Глупые снежинки сыпали и сыпали. Тут и там. Стирая чёткость очертаний. Рита обогнула «Военторг» и, любуясь серебристым ковром нетронутого снега, свернула на дорожку, ведущую к её дому. Тихо в городке и живописно. Не налюбуешься. Остановилась на мосточке подышать зимней свежестью.

Из-за поворота, скрипя шинами, вынырнуло такси.

«Надо же! Кто-то на такси разъезжает! Хорошо живут!».

Не доехав до поворота, такси притормозило. Из темноты вынырнула парочка. Первым к машине подошёл мужчина и галантно распахнул правую заднюю дверь перед своей пассией.

«Какой молодец!» — подумала Рита, всматриваясь в спину мужчины.

Девушка в пуховой шапочке, взмахнув чёрной сумкой, нырнула в авто. Мужчина, захлопнув дверцу, обогнул машину и, распахнув дверь напротив, поднял на мгновение голову.

«Так это же Зорькин!» — пронеслось в голове Риты, но запоздавшее осознание не успело найти подтверждение, мужчина сел в машину, и такси, истерично взвизгнув, скрылось за углом.

«Да ну!» — отмахнула подозрения Рита. — «Показалось».