Великая Отечественная война глазами очевидца

  Великая Отечественная война глазами очевидца (11.10.20)
    (Рассказ от первого лица, записанный со слов моей мамы,
             стихи и отрывки из песен Деулиной Л.Ю.)               
Женщины отгремевшей войны… Трудно найти слова, достойные того подвига,
что они совершили. Судьбы их не измерить привычной мерой, и жить им вечно —
в благодарной памяти народной, в цветах, весеннем сиянии березок, в первых шагах детей по той земле, которую они отстояли.
В честь 80-летия Великой Победы я решила опубликовать воспоминания моей мамы о войне, в которой она была непосредственной участницей.
     «Так как я была из семьи репрессированного (это отдельная история), то в школу пошла поздно: не было возможности учиться, потому что мы переезжали с места на место, жили где придётся, однажды, зимой, жили даже в речной барже. Когда отца освободили, он перевёз всю семью, маму, старшую сестру и меня в Шарью. Шарья на тот момент еще не была городом.
      Мы с сестрой стали учиться, я в 7-м классе, а Тамара в 8-м. И вот однажды, в сентябре 1941 года, объявили о платном обучении. Отец уже к тому времени умер. Т.к. платить за двух сестер мама не могла, то оставила учиться Тамару, а я с подругой Нюрой Вороновой поехала в г.Горький, в ремесленное училище №9 на обучение профессии токарь. Нас поселили в общежитие недалеко от завода. Нам выдали тёплые ботинки на деревянной подошве.
      Время было военное, рабочих рук не хватало, и нас, ремесленников, быстро обучив работе на токарном станке, направили на станкостроительный завод. И вот представьте себе: раннее утро, темно и вдруг раздается такой громкий звук, как будто началась бомбёжка. Это мы, ремесленники, идем на завод.
                Стук дробный, деревянный башмаков,
                Звонким эхом будит сонную округу.
                Ребята утром, еще «до первых петухов»
                Топают, чтоб немцы разбежались с перепугу.

     Работали на заводе мальчишки и девчонки, такие же как я и даже моложе (мне тогда не было еще 17 лет).
                Расскажу вам о девчонках и мальчишках…
                Они ведь были такими же, как вы.
                Веселые и бойкие, любили книжки,
                И перед трудностями не склоняли головы.

     Мы изготавливали мины и снаряды. Работали по 12-16 часов. Кормили 2 раза в день. Я не скажу, что мы голодали, но все равно хотелось есть. В общежитии, куда нас поселили, мы ночью, на плите, жарили картошку на рыбьем жире. Но больше всего хотелось спать.
     Бывало кто-нибудь из ребят засыпал прямо у станка. Прибегал мастер и бил заснувшего, так как боялся, что подросток может получить травму. Иногда, когда очень хотелось спать, мы прятались в ящиках с ветошью или в шкафчиках с одеждой. И если мастер находил нас там, то к станку отправлял пинками.
     Однажды наше общежитие разбомбили и нас поселили в бараке, недалеко от Балахнинской электростанции. Когда и её разбомбили, мы остались без света и воды. Жили при керосиновых лампах. Бывало придёшь с работы, а умыться нечем. Умываться бегали на Оку за километр от барака. Т.к. очень сильно уставали, то бегать к Оке каждый день не было сил. На заводе отмывали руки эмульсией, а в бараке мазали кремом (пока он был у кого-то из девчонок) и вытирали полотенцем.
     Во время бомбежек мы работали или тушили на крыше завода фугасные снаряды. Чаще всех, конечно, посылали на крышу нас, комсомольцев».
     Однажды в барак, где жили девушки, работающие на военном заводе, привезли подростков из блокадного Ленинграда.
     Мама вспоминает: «Смотреть на них было страшно! Это были не дети, а настоящие скелеты. Первое время мы боялись ночью выходить в туалет, чтобы не столкнуться с кем-нибудь из блокадников. Но потом мы к ним привыкли, стали ласково называть «скелетиками», и подружились с ними. Ребят блокадных немного подкормили, подлечили, и они тоже стали работать на заводе».
О я написала стихи («Блокадные дети» https://vk.com/wall17850807_435)         
А вот отрывок из стихов Майи Борисовой о детях блокады:
                Они не оставляли крошек,
                Тихи, глазасты и худы,
                Они рассматривали кошек
                Лишь как запас живой еды.
                И падали при каждом шаге.
                И молча плакали в тиши.
                Но кто-то детям дал бумагу
                И заточил карандаши.
                И вот на четвертушках мятых,
                Стал робко возникать на свет
                Не точный, памятный, крылатый,
                Неповторимый силуэт –
                Бессмертный шпиль Адмиралтейства,
                Его нагую простоту чертило
                Раненое детство, мусоля грифели во рту....

     «Постоянные бомбежки, недоедание и недосыпание так нас обессилили, что многие стали разбегаться по домам. Тех, кто близко от Горького жил, ловили и возвращали на завод. По военному времени это считалось почти дезертирством, хотя работающие на заводе ремесленники и не были военнообязанными.
     Еще, живя в Горьком, мы с Нюрой хотели пойти работать на санитарный пароход. Но однажды, на наших глазах в санитарный пароход попала бомба. Что тут началось! Крики, стоны, кровь! В воде тонут раненые, дети! И мы для себя сразу поняли: уж лучше быть убитыми на земле, чем утонуть в воде.
                Река кипела от человечьих тел,
                Тонули в ней раненые, дети.
                Спастись от бомб никто и не успел…
                А есть ли божий суд на свете?

     Мы с Нюрой решили дать дёру домой. Собрали вещички и пешком, без документов (документы остались в училище), отправились в Шарью.
     А надо вам сказать, что путь нам предстоял неблизкий: от Горького до Шарьи 560 км! Пешком нам было бы не добраться, т.к. денег не было, еды тоже. Мы решили добираться на попутках до ближайшей железнодорожной станции. Но машины не останавливались, и нам пришлось прибегнуть к одному способу остановки транспорта. Мы с Нюрой ложились поперёк дороги, голова к голове, и водители, чтобы нас не задавить, вынуждены были остановиться.
                …Дорога, дорога, ты знаешь так много
                О женской нелегкой судьбе.
                Дорога, дорога, осталось немного,
                Мы снова вернемся к себе.
                Дорога, дорога, ты знаешь так много
                О нашей судьбе непростой.
                Дорога, дорога, осталось немного
                И мы возвратимся домой…

     Таким образом мы добрались до железнодорожной станции (название я не помню). Через эту станцию шли, в основном, воинские эшелоны или товарные поезда. Нас никто не хотел брать, т.к. военным запрещалось брать гражданских. Но всё же нам повезло: мы нелегально, прячась в теплушках (почти как в фильме «Баллада о солдате»), добрались до Шарьи.
                …Мы ехали долго,в теплушках вагонных
                И день, и ночь напролёт
                А мимо вагонов то лес опалённый,
                То дом обгорелый мелькнёт.
                Мы ехали молча по нашей родимой,
                Войной опалённой земле,
                По самой святой и по самой любимой…
                А звёзды сияли во мгле…
     Я пришла домой, а мама мне и говорит: «Вот если бы вы приехали на два дня раньше, то вас с Нюрой отправили бы обратно в Горький, т.к. приезжал ваш мастер, спрашивал о вас и грозил судом».    
     Ничего не оставалось делать, как попытаться устроиться на санитарный поезд.      
Через Шарью с фронта и на фронт проходило много санитарных поездов. Мы с Лидой, другой моей подругой (Нюра осталась дома) ходили встречать каждый поезд и просились взять нас на работу. Но нас не брали, отговариваясь тем, что медперсонала достаточно,
а может быть еще и потому не брали, что были мы маленькие, худенькие, а работа довольно тяжелая.
                …Тонкими тростиночками были,
                В 41-ом вам не было и двадцати.
                Вы мечтали, верили, любили…
                А пришлось военными дорогами идти…

     Однажды, когда мы уже отчаялись, наша бывшая учительниц, Варвара Павловна, пришла к нам и сообщила, что комплектуется медперсонал эвакогоспиталя, и она похлопочет, чтобы нас взяли на работу.
     В школе, перед войной, мы сдавали нормы ГТО, умели стрелять и делать перевязки, нас учили ухаживать за больными. Мы имели на руках документы, удостоверяющие знания в этом, и нас с этими документами зачислили в штат эвакогоспиталя при войсковой части Первого Белорусского фронта. В деревне Лаптево мы приняли воинскую присягу.
                …Такие нежные и хрупкие девчонки
                "Ангелами милосердия" стали на войне.
                Наши милосердные «сестрёнки»,
                Мечтали о Победе, о доме, о весне.
 Так начался новый, военный период моей жизни».
     А вот еще одно мамино воспоминание, которое не попало в рассказ «Ангелы милосердия»:
     «Под Могилёвом (Белоруссия) мы попали в окружение. Голодать нам не пришлось, т.к. был большой запас сухарей. Стояли в одной деревеньке у белорусской бабули. К ней иногда приходили партизаны, просили что-нибудь поесть. А у белорусских крестьян картошка хранилась в поле, в буртах.
Вот бабуля и говорит: «Сынку, бульба ё, тильки дрибненька, бери в поле сколько хочешь». Потом наварит целый большой чугун картошки, накормит нас и партизан. Добрая, славная женщина была. Я вспоминала её часто.
     В белорусских деревнях, где мы стояли, раненых бывало так много, что в избах они не помещались. Мы клали их в ригах, на сено. Крыши в ригах были дырявыми, и снег падал прямо на лица раненых. Многие умирали ночью от холода. Мы по утрам видели вместо лиц снежные сугробики, которые даже не таяли, т.к. на заледеневших лицах снег на тает»
                И вот шагает по планете,
                Победный, мирный май.
                А тех, кого уж нет на свете
                Ты чаще вспоминай.
                Весна весёлыми ручьями
                Струится меж берёз.
                Пронзает солнышко лучами
                Весь мир, уставший так от слёз…

     Во время войны в сердцах людей кроме ненависти, злобы и жестокости жило еще одно чувство – любовь. И они любили, несмотря на то, что завтра может быть последний день. «Любовь сильнее смерти» - писал И.С.Тургенев.
     Так как мама была небольшого роста, худенькой, имя у нее было Капиталина, некоторые раненые называли её кто Капочкой, а кто Кнопочкой. В конце 1945 года один бывший раненый даже влюбился в неё и на обратной стороне фотографии написал очень красивым почерком признание в любви. Правда, у мамы на тот момент был уже любимый, мой отец.
                Весна, Победа и Любовь…
                От этих слов кружится голова!
                Трепещет сердце от счастья вновь,
                И как всегда, Любовь права!

     О работе в эвакогоспитале и как закончилась для мамы война, и кочевая жизнь написала в рассказе «Ангелы милосердия» (https://vk.com/wall17850807_1112;
http://stihi.ru/2024/05/08/7092).   
                Вот и закончилась война
                И день Победы наступил.
                И на Земле настала тишина…
                И этот день таким пьянящим был!               
                Весь мир был ликованием наполнен
                И радостно он праздновал свободу…
                Но каждый о погибших помнил,
                О тех, кто мир завоевал народам.