Римский Император мрамор и кровь

Рим дышал властью – тяжелым, душным ароматом раскаленного мрамора, пота гладиаторов и пролитого вина. На Палатинском холме, в золоченой клетке своего дворца, восседал Император. Не человек – изваяние. Холодное, безупречное лицо, глаза – осколки обсидиана, отражающие мир, но не впускающие его внутрь. Он был бог, и Рим лежал у его ног, трепещущий и покорный.

Сегодня был пир. Или, вернее, очередное представление в театре абсолютной власти, где декорациями служили стонущие от яств столы, а актерами – перепуганные сенаторы и наложницы с застывшими улыбками. Император (был ли это Калигула? Нерон? Или сплав их всех в единый, кошмарный образ?) лениво возлежал среди своих сестер-любовниц, чьи обнаженные плечи касались его пурпурной тоги. Воздух был душным от запахов жасмина, пота и страха.

Внезапно он рассмеялся. Громкий, резкий хохот разорвал притворную негу пира. Консулы, бледнея, угодливо склонили головы, вопрошая о причине веселья божества.
«Просто подумал, – протянул Император, его взгляд скользнул по их лицам, словно оценивая качество мрамора для будущей статуи. – Одного моего кивка достаточно, чтобы ваши головы покатились по этому полу. Забавно, не правда ли?».

Улыбки застыли на лицах патрициев, превратившись в мертвые маски. Страх был лучшей приправой к вину.

За стенами пиршественного зала разворачивались иные сцены этой бесконечной пьесы. В подвалах, на острове Капри или в укромных уголках дворца, творилось то, о чем шептались лишь самые отчаянные. Там искусство боли достигало извращенного совершенства. Помнили Тиберия, чьи «игры» превращали человеческие тела в кровавое месиво под веслами матросов, или его изощренную пытку с перевязыванием членов, заставлявшую несчастных корчиться в невыносимых муках. Девственницы? Обычай запрещал их казнить? Мелочь. Палач сначала растлевал их, а потом затягивал удавку – все по правилам, установленным божеством на троне. Это была не просто жестокость – это была эстетика, мрачное искусство наслаждения чужой агонией.

Император любил красоту. Он мог часами рассматривать статую Аполлона, а потом приказать высечь актера Апеллеса за недостаточное восхищение его, Императора, величием, прислушиваясь к мелодичности стонов. Он целовал алебастровую шею очередной фаворитки, шепча: «Как изящно она слетит с плеч по моему приказу…». Он был мужем всех жен и женой всех мужей, как некогда говорили о Цезаре. Во время оргий, где тела сплетались в причудливых, лихорадочных узорах, он мог внезапно увести чью-то жену в спальню, чтобы после вернуться и с холодной отстраненностью анатома описать присутствующим достоинства и недостатки ее тела в любовных утехах.

Безумие? Нет, скорее логическое завершение обожествления власти. Если ты – бог, потомок Венеры, то тебе дозволено все. Абсолютно все. Границы морали, сострадания, даже природы – лишь досадные условности для смертных. Император жил зверем, но чувствовал себя богом. Он мог приказать кормить хищников на арене осужденными преступниками, если мясо дорожало. Он мог заставить отца смотреть на казнь сына, а потом шутливо поинтересоваться его самочувствием. Он мог поджечь Рим, чтобы насладиться «красотою пламени», как Нерон, и воспеть гибель Трои под аккомпанемент криков сгорающих заживо.

Это была скульптура власти, изваянная из плоти и крови. Безличная, как античная статуя, но живая в своей чудовищности. Идея и материя слились в стихию абсолютного произвола. Гомосексуализм божественного Юлия, садизм Тиберия, кровосмесительные оргии Калигулы, пожар Нерона, изощренные пытки Домициана – все это были лишь грани одного кристалла, имя которому – Римский Император.

Он стоял на балконе, глядя на раскинувшийся внизу город. Бледное лицо, тяжелое тело на тонких ногах, лысеющий череп, но пронзительный, глубоко посаженный взгляд. Он – потомок богов. Ему строят храмы. Ему приносят жертвы. И когда он, подобно Калигуле, жалел, что у римского народа не одна шея, чтобы отрубить ее одним ударом, в этом не было безумия. Это была лишь квинтэссенция его природы – холодной, жестокой и по-своему прекрасной в своей абсолютной, нечеловеческой власти. Он был воплощенным мифом, страшной и беспощадной реальностью обожествленной силы, не знающей ни жалости, ни сомнений. И Рим лежал у его ног, молясь и проклиная своего мраморного бога.