Элегия осеннего сердца

В августе 1823 года небо над Мариенбадом было таким безмятежно-голубым, словно сама природа насмехалась над тревогой, которая поселилась в сердце Иоганна Вольфганга фон Гёте. Семидесятичетырехлетний советник, поэт, чье имя произносили с таким же почтением, как имена королей, готовился совершить поступок, который многим показался бы безумием.

Он стоял у окна своих апартаментов, наблюдая за движением экипажей на подъездной аллее. Скоро должна была прибыть карета семейства фон Леветцов. Старый седой слуга молча подал ему письмо от герцога, который уже был извещен о намерениях Гёте просить руки Ульрики.

— Ваша светлость, — осторожно произнес слуга, — все готово к приему гостей.

Гёте кивнул. В столовой уже накрывали стол. Пламя свечей отражалось в начищенных до блеска золотых и серебряных вазах. Отборные вина ожидали своего часа в хрустальных графинах. Цветы наполняли комнату благоуханием.

Часы пробили четыре, когда во дворе послышался стук копыт. Гёте невольно выпрямился, принимая надлежащую осанку, словно не он, а кто-то другой готовился встретить юную девушку, которая, сама того не ведая, завладела его думами.

***

Когда Ульрика вошла в зал, беломраморные изваяния, украшавшие ниши, показались безжизненными рядом с ее одухотворенной красотой. Одетая в простое платье из голубого атласа, без драгоценностей, она затмевала всё вокруг своей естественностью.

Гёте сдержанно поклонился, приветствуя ее и ее мать, госпожу Амалию фон Леветцов. Взгляд юной Ульрики, задорный и одновременно меланхолический, невольно остановился на хозяине дома. Она улыбнулась ему простодушной улыбкой, которая была дороже всех сокровищ мира.

За столом вели веселую, приятную беседу. Гёте, привычный к обществу самых блестящих умов Европы, вдруг ощутил себя почти юношей. Когда Ульрика говорила своим звонким голосом о музыке, которая воодушевляла ее, или смеялась, откинув голову, Гёте казалось, что каждый ее жест, каждый оттенок в голосе возвращает его к давно забытому ощущению жизни как чуда.

— Герр Гёте, — обратилась к нему госпожа фон Леветцов, — моя дочь не устает восхищаться вашими произведениями. Особенно «Вертером».

Ульрика слегка покраснела.

— Я нахожу его столь волнующим, — сказала она. — Но позвольте спросить, отчего вы, написав о столь пылкой любви, сами избегали семейных уз так долго?

В ее вопросе не было ни тени кокетства, лишь искренний интерес.

— Возможно, фройляйн, — ответил Гёте, — я ждал того, что нельзя придумать, нельзя вообразить... что должно прийти само.

Пурпуровый румянец разлился по щекам Ульрики, и она опустила глаза.

После ужина Гёте предложил гостям пройти в библиотеку. Там, подарив Ульрике чеканную золотую бонбоньерку с конфетами, он прочел несколько стихотворений. Девушка слушала, замерев, будто очарованная каждым словом.

Потом она села за клавесин и заиграла. Мелодия, чистая как горный ручей, наполнила комнату, и Гёте, глядя на ее стройный силуэт, подумал: «Она — воплощенная свежесть, она — сама весна».

***

Когда гости уехали, Гёте долго стоял у окна. Он смотрел вслед элегантному экипажу, увозившему ту, чей образ теперь был навеки запечатлен в его сердце.

Затем, закрыв за собой дверь залы, он медленно прошел по длинной галерее — темной и холодной, несмотря на летнюю ночь. В глубине сердца он понимал, что его положение столь высокое, его возраст столь почтенный, что этой невинной девушке, вероятно, никогда не понять страсть, которая охватила его.

На следующий день Гёте отправил слугу с письмом, в котором официально просил руки Ульрики у ее матери. К письму прилагалась медицинская справка, подтверждающая его способность исполнять супружеский долг, — деталь, которая позже казалась ему унизительной, но тогда представлялась необходимой.

Ответ пришел через три дня. Госпожа фон Леветцов в изысканных выражениях отказывала великому поэту. Она писала о глубочайшем уважении, о том, что для ее дочери честь быть предметом его внимания стоит целой жизни, но... Ульрика слишком молода, ее взгляды не устоялись, а разница в возрасте... В конце письма она желала ему всяческого благополучия.

***

В тот вечер Гёте почувствовал присутствие das D;monische — той демонической силы, которую он описывал в своих трудах. Она проникала в комнату, как туман, сжимала грудь, шептала на ухо о безумии старческой страсти, о тщете надежд, о неизбежном одиночестве.

Не в силах вынести пытку долгого ожидания рассвета, Гёте велел готовить карету. На рассвете экипаж выехал из Мариенбада. Гёте молчал, прислушиваясь к себе, ощущая, как растет и ширится поток слов, неудержимый, как горный водопад.

Он достал походную чернильницу и принялся писать. Строки ложились на бумагу, как будто кто-то диктовал их ему, а он был лишь инструментом неведомой силы:

Чего я жду, на встречу уповая?
Еще не явлен день в своем цветенье.
Открыты равно двери Ада, Рая;
Сомнения в душе блуждают тенью.
Сомнений нет!  У райских ждет ворот
Она - простерла руки и зовет.
    
                (пер. Иды Лабен)

Строфа за строфой рождалась "Мариенбадская элегия" — исповедь души, разрывающейся между благоговением перед юностью и терзаниями неутоленной страсти. Гёте писал, не замечая тряски кареты, не отвлекаясь на смену лошадей. Демоническая сила, которая еще вчера грозила разрушить его разум, сейчас изливалась на бумагу, преображаясь в строки небывалой силы и красоты.

К вечеру элегия была завершена. Гёте откинулся на спинку сиденья, внезапно ощутив облегчение. Он вспомнил слова, сказанные им когда-то: «Где подлинная любовь, там das D;monische». Но теперь он знал, что демоническая сила может быть преображена творчеством.

Через месяц, уже вернувшись в Веймар, Гёте получил небольшую посылку. В ней была его золотая бонбоньерка, а внутри — сухой цветок и записка, написанная изящным девичьим почерком: «В память о музыке, которая звучала в тот вечер».

Гёте поднес цветок к губам. Он не чувствовал горечи поражения. Ибо то, что казалось поражением в глазах света, было величайшей победой для его души. Любовь преобразила его, а его поэзия преобразила любовь, возвысив ее над временем и пространством.

В своем дневнике в тот вечер он записал: «Жестокая память вызывает образ, который кажется укором. Но разве может быть укором то, что дарит жизнь даже в момент утраты?»

Элегия осталась — как памятник осеннему сердцу, внезапно распустившемуся весенним цветом; как напоминание о том, что подлинная любовь не ведает возраста, хотя порой смиренно склоняется перед его беспощадной властью.