Пионерская постановка

В посёлке «Красное Знамя» зима 1938 года выдалась суровой, но морозы не могли охладить горячий энтузиазм пионеров местной школы. Казалось, сам воздух потрескивал от напряжения творческой мысли и предвкушения триумфа. Полным ходом шла подготовка к районному смотру художественной самодеятельности, где предстояло явить миру постановку с названием, полным неумолимой веры в светлое будущее – «Юные герои». Руководила этим священнодействием Маргарита Петровна — немолодая уже учительница литературы, чьё бледное лицо и вечно дрожащие руки выдавали груз ответственности перед партией, народом и районным отделом образования.

— Товарищи пионеры! — голос её слегка дребезжал, отражаясь от голых стен пустого после уроков класса, пропахшего мелом и варёной капустой из столовой. — Наша пьеса должна вызывать у зрителя... — она сделала паузу, подбирая единственно верное слово, — ...праведный гнев! И гордость! Классовая борьба — это вам не шутки! Не хоровод вокруг ёлки!

Главные роли исполняли трое мальчишек из пятого класса, троица неразлучных сорванцов: Колька, острый на язык и быстрый на кулак; Витька, мечтатель с вечно расстёгнутым воротничком; и Мишка Зябликов. Им предстояло изображать из себя титанов духа — юных героев, захваченных коварными кулаками аккурат во время героического сбора колосков для колхозного блага.

— Слава богу, что м-м-мне н-н-не нужно н-ничего г-г-говорить, — искренне радовался Мишка, обращаясь скорее к потолку, чем к товарищам. — Я буду п-п-просто стоять и от-т-т-рицательно к-к-качать г-г-головой. Очень от-т-трицательно!
У Мишки действительно были все основания благодарить сценическую судьбу и прозорливость Маргариты Петровны. Его мучил дефект речи такой силы, что попытка произнести слово "трактор" могла занять время, достаточное для его реальной починки. Однако учительница, женщина хоть и нервная, но с намётанным глазом, включила его в постановку без колебаний. Высокий, худющий, с огромными печальными глазами – Мишка был просто создан для роли «замученного, но не сломленного кулаками пионера». В его молчаливой фигуре виделся немой укор всему мировому империализму.

— Ты, Михаил, главное — молчи! — наставляла она его на каждой репетиции, потрясая в воздухе указательным пальцем. — Всё твоё презрение к классовому врагу должно быть вот здесь! — она ткнула пальцем себе в лоб. — И в энергичном мотании головой. Энергичном, но скорбном! Понял?

— П-п-п-понял, М-м-маргарита П-п-п-петровна, — отвечал Мишка, прилагая неимоверные усилия, чтобы короткое слово не превратилось в пулемётную очередь.

Репетиции шли своим чередом, наполняя школу драматическим шёпотом и скрипом половиц. Колька и Витька с жаром декламировали свои реплики про верность пионерской клятве и неизбежность победы коммунизма, периодически путая слова и получая нагоняй от Маргариты Петровны. Мишка же самозабвенно тренировался выразительно мотать головой. Он освоил целую гамму отрицаний: от лёгкого, почти незаметного покачивания «Я вас презираю, но слишком слаб» до яростного мотания из стороны в сторону «Никогда, гады, не сломите во мне пионерский дух!». Роли кулаков, естественно, достались старшеклассникам, среди которых особенно зловещ был Гриша Петухов из девятого класса. Сын местного счетовода, круглый отличник и обладатель баса, способного заглушить трактор, Гриша вжился в роль врага народа с пугающей достоверностью.

— «Ну что, пионеры, щелкоперы! Выдали коммунистам наш тайник с потом и кровью заработанным хлебом?» — рычал он, нависая над тремя скрюченными фигурками «пленников» и сверкая очками в роговой оправе.

— «Нет!» — с вызовом отвечал Колька.
— «Никогда!» — с надрывом вторил Витька.
А Мишка, как и было велено, самоотверженно и отрицательно мотал головой, вкладывая в это движение всю свою классовую ненависть и немного страха перед Гришиным басом.

Наконец настал день премьеры. Клуб «Красное Знамя» трещал по швам. Собрался весь посёлок: учителя в лучших платьях, родители, раскрасневшиеся от волнения и мороза, серьёзные люди в одинаковых кепках из райкома, и даже, о чудо, корреспондент из районной газеты «Путь Ильича» с блокнотом и потёртым фотоаппаратом. В первом ряду, подобно монументу, восседал Первый секретарь райкома товарищ Бывалов – человек, от настроения которого зависела не только судьба постановки, но и количество дров в школьной котельной.

Пьеса шла, как по нотам. Ну, почти. Витька один раз споткнулся о верёвку, которой были «связаны» герои, Колька произнёс «коммунизм» как «кому-на-ум», но публика, разогретая пафосом и предвкушением развязки, этого почти не заметила. Зрители искренне сопереживали юным героям, грозили невидимыми кулаками кулакам видимым, аплодировали после каждой пламенной реплики о светлом будущем, которое вот-вот настанет, стоит только дожать классового врага. И вот – апофеоз, кульминация, сцена допроса!

Гриша-кулак, распалённый успехом и собственной злодейской игрой, навис над тремя пионерами, привязанными к спинке колченогого стула. Его бас гремел под сводами клуба.
— Последний раз спрашиваю, щенки буржуазные! — прорычал он, для пущего эффекта стукнув кулаком по воображаемому столу так, что стул под пионерами подпрыгнул. — Заложили коммунистам наш трудовой, потом политый тайник с хлебом?!

— Нет! — твёрдо, как гранит, ответил Колька.
— Никогда! — храбро, заглушая собственный страх, крикнул Витька.

Тишина. Пауза. Все взгляды устремились на третьего пионера. Он должен был сейчас совершить свой коронный номер – финальное, самое отрицательное мотание головой. Но тут… то ли атмосфера всеобщего напряжения так подействовала, то ли взыграл дремавший в Мишке дух противоречия, то ли просто замкнуло что-то в его настрадавшемся речевом аппарате… Он вдруг выпрямился, насколько позволяли бутафорские веревки, и, глядя прямо в выпученные от удивления глаза Гриши-кулака, неожиданно для всех, а главное – для самого себя, чётко и почти без заикания выпалил:

— З-з-з-заложили! Да! Всё к-к-коммунистам отдали!

На сцене и в зале повисла тишина. Не просто тишина – вакуум. Казалось, остановилось время, и только слышно было, как где-то на галёрке кто-то уронил валенок, а Маргарита Петровна за кулисами издала звук, похожий на предсмертный хрип чайки.

Колька, придя в себя первым, отчаянно толкнул Мишку локтем в бок и прошипел так, что услышали в первых рядах:
— Ты что?! Сдурел?! Молчать надо! МО-ТА-ТЬ!

Но механизм уже был запущен. Гриша-кулак, начисто забыв свою роль и текст, с совершенно детским недоумением уставился на Мишку и растерянно переспросил, как будто уточняя домашнее задание:
— Так вы... это... заложили, что ли?

Мишка, осознав чудовищность своего поступка, попытался исправить ошибку. Он начал отчаянно мотать головой, так, как репетировал – слева-направо, отрицательно! – но предательский язык снова вырвался на свободу:

— Д-д-д-д-ДА!

В зале кто-то не выдержал и фыркнул. Первый секретарь райкома товарищ Бывалов нахмурил свои густые брови так, что они почти встретились на переносице.

— Так ДА или НЕТ?! — совсем сбился с роли Гриша, глядя на Мишку уже не зловещим кулацким, а просто испуганным взглядом девятиклассника-отличника, попавшего в дурацкую ситуацию.

И тут Мишку прорвало окончательно. Он мотнул головой влево:
— Н-н-н-н-нет!
Тут же мотнул вправо:
— Д-д-д-д-да!
И снова влево:
— Н-нет!
И вправо:
— Да!

К этому моменту хрупкая плотина зрительской сдержанности рухнула. Сначала робкий смешок в одном углу, потом хихиканье в другом, и вот уже весь зал трясся от хохота. Смеялись все – учителя, родители, пионеры в зале, даже серьёзные люди из райкома украдкой утирали слёзы. Все, кроме окаменевшего товарища Бывалова и Маргариты Петровны, которая за кулисами, схватившись за голову, уже мысленно прощалась с работой, партийным билетом и надеждой на персональную пенсию, бормоча: «Конец… это конец всему… позор на мою седую голову».

На сцене творился сюрреализм. Колька и Витька, пытаясь спасти тонущий корабль постановки, что-то отчаянно кричали про несгибаемую волю и верность делу Ленина-Сталина, но их голоса тонули в громоподобном хохоте зала. Гриша-кулак просто стоял, растерянно хлопая глазами. А Мишка… Мишка продолжал конвульсивно мотать головой, выдавая короткие "Да!" и "Нет!", превратив трагическую сцену в абсурдистский аттракцион. Пьеса летела в тартарары, увлекая за собой репутацию школы и педагогическую карьеру Маргариты Петровны.

И тут, когда казалось, что хуже уже быть не может, произошло чудо похлеще немого говоруна. Первый секретарь райкома товарищ Бывалов вдруг медленно поднялся со своего места. Зал мгновенно стих, ожидая грома и молний, разноса, оргвыводов и, возможно, даже показательной порки розгами (хотя это было непедагогично). Но секретарь... сделал совершенно невообразимое. Он начал аплодировать! Медленно, солидно, глядя прямо на сцену. А потом, когда все замерли в изумлении, он произнёс зычным, привыкшим к трибуне голосом, в котором, однако, слышались смешинки:

— Браво! БРАВО! — Он обвёл зал строгим, но почему-то довольным взглядом. — Вот это я понимаю — новаторский подход! Диалектика, товарищи! Показать всю подлость классового врага через его же методы! Запутать допрашиваемого, сбить с толку провокационными вопросами, довести до нервного срыва! Это же классика кулацкого дознания! А мальчик-то какой молодец! — он кивнул в сторону Мишки, который от удивления перестал мотать головой и просто открыл рот. — Борется! Сомневается! Внутренний конфликт налицо! Но не сдаётся! Глубоко! Психологично! Я бы даже сказал – по-Станиславскому!

Зал, секунду переварив этот неожиданный кульбит мысли, взорвался овациями. Кто-то сзади восторженно крикнул «Да здравствует товарищ Бывалов! Ура!». Аплодировали так, словно только что увидели не конфуз самодеятельности, а премьеру в Большом театре. Маргарита Петровна за кулисами осторожно отняла руки от лица, не веря своим ушам. Гриша-кулак расправил плечи и скромно потупился, принимая незаслуженные лавры мастера психологической пытки.

А Мишка Зябликов стоял на сцене, оглушённый шумом и собственным внезапным триумфом. Он растерянно улыбался и вдруг с изумлением понял, что волнение и шок совершили то, чего не могли добиться ни логопеды, ни строгие наказы: он перестал заикаться.

— Спасибо, т-товарищи! — сказал он неожиданно чётко и громко, вызвав новую волну аплодисментов и крики «Бис!».

В последовавшей статье в газете «Путь Ильича» корреспондент, вдохновленный интерпретацией Первого секретаря, написал про «поразительную психологическую достоверность, с которой юный артист Зябликов передал всю гамму чувств пионера, подвергшегося изощрённому моральному давлению со стороны классового врага».

Маргарита Петровна получила грамоту за «смелый педагогический эксперимент и новаторский подход к воспитанию классовой бдительности у подрастающего поколения через искусство».

И много лет спустя, когда Михаила Зябликова уже никто не помнил как заику, но все знали как талантливого актёра местного ТЮЗа, он иногда, под настроение, рассказывал эту историю. И всегда заканчивал её одинаково, с лукавой усмешкой:

— Так и вышло, что моя самая провальная роль, где я должен был молчать, как рыба, а вместо этого выдал врагу все тайны, стала моим лучшим дебютом. Великая вещь – идеологически верная интерпретация! Иногда, чтобы сказать самое главное, нужно просто нарушить все правила и… хорошенько запутаться. А потом пусть начальство решает, что ты имел в виду. Как правило, у них получается даже интереснее. Вот такая вот пионерская постановка. Всегда есть место подвигу… или хотя бы удачной импровизации.