Фрагменты из ненаписанного дневника

В полумраке комнаты я наблюдаю за пауком, который плетёт паутину между книжными полками. Его движения механически точны, будто управляемые невидимой нитью из глубин земли. Я пытаюсь поймать его взгляд, но у паука нет век – он смотрит постоянно и никогда. В этом есть что-то от первородного греха: неспособность закрыть глаза перед истиной.

Вчера мне приснилось, что я превращаюсь в насекомое. Не как Грегор, нет – медленно, почти незаметно. Сначала изменился угол зрения: я больше не мог поднять голову к небу, словно какой-то древний запрет сковал мои шейные позвонки. Мир стал плоским, как болото, в котором копошатся существа, забывшие о вертикали.

Дон Жуан являлся мне в образе саламандры, скользящей по краю сознания. Озорник-разбойник, он танцевал на грани между бытием и небытием, соблазняя не женщин, а само время. Его хвост подёргивался в такт музыке, которой не существует – той самой, что усыпляет разум и пробуждает животное тело.

Снятся ли сны животным? Я представляю себе их мышление как тёмную воду, в которой отражаются тени забытых воспоминаний. Может быть, именно там, в этой первозданной мути, рождается то, что мы называем вниманием – природная молитва существа, застывшего между жизнью и ничто.

В семейном альбоме я нахожу фотографии, на которых лица постепенно теряют человеческие черты. Регрессия происходит не в прошлое, а в глубину: пра-человек и сверх-человек оказываются одним и тем же существом, свернувшимся в утробе вечности. Монстры выкармливаются в лоне семьи, как личинки в гнилом яблоке.

Сметливое животное во мне знает больше, чем я могу выразить словами. Оно мыслит болотной логикой, где причина и следствие меняются местами, где маленький человек обнаруживает в себе бесстыдную покорность перед лицом абсурда.

Иногда, в особенно тихие ночи, я слышу, как шепчутся аллегорические существа в моих венах. Их демоническая мифология состоит из одного единственного сюжета: вечного ускользания от самих себя. Они пишут челобитную перед смертью, но забывают её текст прежде, чем последняя буква успевает высохнуть.

Забвение невозможно поймать – оно само ловит нас в свои сети. Как тот паук, что плетёт паутину между книжными полками. Я смотрю на него взглядом животной твари и понимаю: мы все участники этого бесконечного банкета блаженных, где яства – это наши собственные воспоминания, а гости – звери из недр земных, притворяющиеся людьми.

Под формой вещности скрывается пустота, но эта пустота живая. Она дышит, как дышит всё живое – неосознанно и неизбежно. В этом дыхании растворяется граница между сном и явью, между человеческим и животным, между памятью и забвением.

Я закрываю глаза, но продолжаю видеть: паутина разрастается, заполняя всё пространство комнаты. В её нитях запутались обрывки несказанных слов, неслучившихся встреч, непрожитых жизней. Животный сон накрывает меня своим тяжёлым крылом, и я понимаю: это и есть та самая музыка, что усыпляет разум – колыбельная забвения, которую мир напевает сам себе.

*  *  *

Последняя запись обрывается на полуслове, словно перо выпало из руки пишущего, или он сам превратился в одно из тех существ, о которых писал – вечно ускользающих от определений, вечно балансирующих между бытием и небытием, между памятью и забвением.