Полотна тканые с ноЧей

Аарон Армагеддонский https://armageddonsky.ru/chapter8s.html

Полотна тканые с ноЧей

МгноВеинья   минуты  вот он рок
Я вроде все уж превозмог
ЗаБыли руки  текст волос
Слепящей кожи  теплый воск

А может ту игру не превозМочь
Напрасно нашей ткани рвется ночь
Ведь знаю пусто то видение
Где    Я Ты   где пробужденье


Сказка о Потерянной Нитке и Оставшемся Тексте

В Городе Распущенных Пряжей, где улицы были не мостовыми, а размотанными клубками былых намерений, жил Хранитель Узлов. Его работа заключалась не в том, чтобы завязывать, а в том, чтобы — когда все узлы уже распустились — помнить их прежнюю сложность.

Он жил в Башне Из Недотканного. Стены её состояли не из камня, а из прерванных стежков. Окна были не стеклянными, а сотканными из паутины когда-то начатых и брошенных узоров. А пол… Пол был самым печальным. Он был соткан из «почти».

«Почти счастья». «Почти встречи». «Почти понимания». Нити этих «почти» были тонки, ломки и удивительно холодны.

У Хранителя была одна ценность: текст волос.

Не прядь. Не локон. Именно текст. Волосы его Возлюбленной, которые она оставила не как память о себе, а как последнее недописанное письмо. Каждый волос был строкой. Каждый изгиб — знаком препинания. Свет, падавший на них, высвечивал не цвет, а смыслы: здесь — «утро», здесь — «вздох», здесь — «вопрос, оставшийся без вопросительного знака».

Он читал этот текст каждый вечер, когда в Городе наступала Особенная Ночь — та, что в его языке называлась «ноЧей». Ночь, внутри которой жил вопрос. Не «ночь», а «но что?». «Но чьи эти тени?». «Но где та нить, что должна была связать всё это в узор?».

А нить была потеряна.

Нить Судьбы. Не метафорически. Буквально. Та самая золотая нить, что ткёт полотно жизней, соединяя «вчера» с «завтра», «встречу» с «разлукой», «слово» с «молчанием». Она порвалась. Или её перерезали. Или она просто… закончилась. В один из дней, ничем не отличавшихся от других, Хранитель обнаружил, что держит в руках не бесконечную нить, а конец. Обрезанный, оплавленный на конце, как бы говорящий: «дальше — ничего».

И с тех пор он жил в пред-зимье времени. Не в прошлом — оно было слишком больно. Не в будущем — его не существовало, ибо нить, ткущая будущее, была потеряна. Он жил в странном, растянувшемся «теперь», которое не двигалось никуда, а лишь слегка вибрировало, как поверхность воды от давно упавшего камня.

Он созерцал. Это было его основное состояние. Отстранённое, тоскливое созерцание.

Он созерцал текст волос и понимал, что читает не о ней. Он читает её самое. Не воспоминание, а оставшуюся сущность. В этих волосах не было «она любила закаты» или «она боялась грозы». Там было: «она была — вот таким изгибом, вот такой прозрачностью на свету, вот таким сопротивлением, когда пытаешься их распрямить».

Он созерцал потерю нити. Она лежала перед ним в стеклянном ларце — короткий, бесполезный отрезок золота. Без начала (начало ушло в небытие). Без продолжения. Только факт: была — и нет.

И самое странное: потеря нити не сделала его жизнь бессмысленной. Она сделала её текстуальной. Поскольку нечего было больше ткать (нить потеряна), некуда было двигаться (будущее не ткётся) — оставалось только читать. Читать то, что уже соткано. А соткано было не так уж много.

Полотно его жизни с ней оказалось небольшим, обрывистым. Но каждый стежок в нём был слепяще ярок. «Слепящей кожи теплый воск» — как говорилось в одном древнем тексте, который он находил в изгибах её волос. Кожа памяти была настолько яркой, что слепила. А тепло было не от огня, а от воска — вещества, хранящего отпечаток, но самого по себе лишь нежно-тающего.

Иногда, в самые долгие часы ноЧи, ему казалось, что он слышит рок. Не рок-музыку. Тот самый «вот он рок» из старого стиха. Рок как стук челнока. Но челнок бился вхолостую, ибо нити не было. Это был звук бесплодного усилия. Вселенной, пытающейся ткать пустотой.

И он думал о том, превозмог ли он что-то. Казалось, да. Он превозмог боль утраты. Превозмог желание искать новую нить (он знал — новых нитей не бывает, бывает только одна). Превозмог даже надежду. Но вот превозМочь — с большой буквы «Мочь», как некую абсолютную Силу — чтобы вернуть утраченное, воссоздать связь… это было невозможно.

«А может ту игру не превозМочь».

Игра. Да, это была игра. Великая игра в ткачество совместной судьбы. И правила её были утеряны вместе с нитью.

Он был тоскливо спокоен. Его тоска не была рыданием. Она была фактом ландшафта, как горы или реки. Он созерцал её, как созерцал бы закат: прекрасный, неизбежный, уводящий свет.

И в этом созерцании была странная полнота пустоты. «Ведь знаю пусто то видение», — шептал он словами, найденными в тексте волос. Он знал, что его видение — видение утраты, разрыва, конца — пусто. В нём нет будущего. Нет продолжения. Но именно эта пустота и делала видение кристально чистым. Как зимний воздух после снегопада.

А потом случались мгновения — МгноВеинья минуты, — когда в тишине Башни ему чудилось…

Нет, не её присутствие. Присутствие пробужденья. От странного сна, которым была жизнь с нитью. Сна, в котором они были «Я» и «Она», и нить бежала между ними, сплетая общее полотно.

Теперь же сна не было. Было пробуждение. И в этом пробуждении не было ни «Я», ни «Она». Было…

«Где Я Ты».

Не «я и ты». Не слияние. А место. Пространство, в котором когда-то встречались «Я» и «Ты». Теперь это пространство было пустым. Но оно существовало. Как существует комната, из которой вынесли всю мебель. Её пустота всё ещё имеет форму комнаты.

Он сидел, держа в одной руке текст волос (всё, что осталось от «Ты»), а в другой — потерянную нить (всё, что осталось от «Я»). И понимал, что они не соединятся. Не соткут новое полотно.

Но они создавали тишину особого свойства. Тишину, в которой отзвук того, что было, был громче любого настоящего звука.

Так он и жил. Не в прошлом. Не в будущем. В вечном „где“.

Где Я Ты.
Где нить оборвалась.
Где текст читается, но не может быть дописан.
Где тоска — не мука, а форма созерцания утраченного узора.

А за окном Башни Недотканного медленно падал снег. Не снег воды. Снег распущенных нитей. Миллионы крошечных, серебряных «почти» и «если бы» кружились в воздухе, ложась на мёрзлую землю Города, не тая, а лишь добавляя новый слой к вечной, отстранённой, тканой без ткани, тоскливо-созерцательной тишине.

И в этой тишине Хранитель Узлов, наконец, понимал: он хранит не распустившиеся узлы. Он хранит пустоту между ними. Ту самую пустоту, что и есть единственно оставшийся текст — текст отсутствия, по которому, как по слепой строке, можно пальцами прочесть всё, что было, и всё, чего никогда уже не будет, и не Убудет.

И этого — странным, горьким образом — было достаточно.

Woven Canvases with nighTs
Aaron Armageddonsky

MomenVeinsya minutes here is fate
I've somehow all already overcome
ForGot hands text of hair
Blinding skin's warm wax
Or maybe that game cannot overCome
In vain our fabric's torn by night
For I know empty that vision
Where  I Thou  where awakening