Запах завтрашнего хлеба

Действие пьесы разворачивается в Ленинграде зимой 1941/42 годов. В вымороженной и тёмной комнате одной из блокадных квартир. Обитатели которой, превозмогая боль и мучительные страдания, из последних сил борются за свои жизни. Их главным и самым беспощадным врагом становится голод.

Запах завтрашнего хлеба

Действующие лица:
Вера
Варенька
Яков Моисеевич
Надежда
Любовь
Николай
Варвара Николаевна (Варенька по прошествии 65-ти лет)
Танечка (внучка Варвары Николаевны)
Анфиса

СЦЕНА I
На экране в глубине сцены чёрно-белая хроника блокадного Ленинграда. Откуда-то из темноты доносится чуть слышимый размеренный звук метронома.

ГОЛОС ЗА СЦЕНОЙ (мужской). Никто не забыт, ничто не забыто. Почти девятьсот дней блокады. Единственный город в истории Второй мировой войны, который выдержал столь изнурительную осаду и остался непокорённым. Это было страшнейшее испытание, выпавшее на долю великого города и его жителей.

Хроника на экране пропадает. На сцене медленно загорается приглушённый свет и звук метронома постепенно затихает. Перед нами одна из комнат блокадной квартиры. Вымороженная и тёмная. Старая железная кровать с сетчатым основанием, диван, печь-буржуйка… Труба от печи выведена в форточку окна, заколоченного фанерой. На печи стоит алюминиевый чайник. Рядом с «буржуйкой» стопки книг и мешанина из разного скарба. У кровати стоит стол и стулья. На столе кухонная утварь и лампа-коптилка. На спинке одного из стульев висит мужское пальто. На стене репродуктор, семейные фотографии и портрет Сталина. В комнате Вера и Варя. Варя вяло играет с куклой. Вера сидит за столом и пишет письмо мужу на фронт.

ГОЛОС ЗА СЦЕНОЙ (голос Веры). Здравствуй, дорогой мой Витенька! Как ты там? Ни одной весточки от тебя за всё это время. Я уже не знаю даже, что и думать. Город по-прежнему в блокаде. Страшно смотреть на то, во что превратили его эти нелюди. Обескровленный, обглоданный и изуродованный мертвец. Кажется, что это вовсе не наш красавец Ленинград, а какой-то мрачный и обезлюдевший город из фантастического романа. Наше продовольственное положение ухудшается с каждым днём и расчитывать на его улучшение не приходится. Это ужасно. Но мы стараемся держаться и не терять надежду. Другого выхода у нас просто нет. Мы всё так же живём с Варенькой. Да, вот ещё совсем недавно, к нам перебрался и Яков Моисеевич. Раису Фёдоровну с Лидой и Татьяну Александровну эвакуировали в Ташкент. От них пока никаких вестей нет. Пархомовы и Реденковы с детьми переехали к родственникам на 2-ю Советскую. Кто-то перешёл на казарменное положение. Из всего нашего дома остались только мы трое и Соболева из пятой квартиры. Очень сильно бомбят. Иной раз дом так трещит и ходуном ходит, что кажется вот-вот сложится, как какая-нибудь картонная коробушка. Недавно соседний дом, в котором жила тётя Валя, до основания разрушила фугасная бомба. А ещё я устроилась на завод учеником токаря. Делаем детали для снарядных стабилизаторов. Вот, пожалуй, и все наши новости. Целую тебя, мой хороший. Храни тебя Господь.

ВЕРА (дышит на пальцы рук). Совсем окоченели. (Кладя письмо в карман пальто.) Что-то дедушки нашего давно нет. (Встаёт из-за стола.) Попробую карточки отоварить. Заодно и письмо снесу.
ВАРЕНЬКА. Тётя Вера, а вы мой рисунок для дяди Вити не забыли?
ВЕРА. Да как же я могу забыть, маленькая? Взяла, конечно. Взяла…

Вера, шаркая ногами, медленно уходит. В дверях она сталкивается с Анфисой. Варя играет с куклой на полу рядом с кроватью. Она сидит на старой циновке. Перед ней маленький детский табурет, играющий роль кукольного столика. За этим импровизированным столом на книгах расположились: медведь из папье-маше с разными по размеру пуговицами вместо глаз, и тряпичная кукла, сшитая из лоскутков. Медведя зовут Миша, а куклу Маша.

АНФИСА (угодливо). Вера… Вера, здравствуйте.
ВЕРА. Здравствуй.
АНФИСА. Не могли бы вы одолжить мне немножечко хлеба? Совсем ничего нет.
ВЕРА. Мы бы и рады тебе помочь, но у самих в доме хоть шаром покати.
АНФИСА. Может быть тогда вы сможете занять мне немножечко денег? Я голодаю, Вера.
ВЕРА. Господь с тобой. Какие деньги? Откуда? Ты же прекрасно знаешь наше тяжёлое положение. И голодаем мы не меньше твоего.
АНФИСА. Может быть хоть что-то, Вера? Я всё верну. Отоварю карточки и всё верну.
ВЕРА. Как на духу тебе говорю, нет у нас ничего. Вторые сутки на гольной воде сидим.
АНФИСА (всматривается в комнату). А кот? Он ещё остался у вас? Отдайте мне вашего Ваську. (Пытается пройти в комнату.)
ВЕРА (загораживая собой проход). Совсем из ума выжила? Я же его с вот такусенького комочка выкормила. Он же всё равно что ребёночек для меня.
АНФИСА (хватает Веру за воротник пальто и трясёт). Ну как ты не понимаешь?!
ВЕРА. Отпусти.
АНФИСА. Отдай! Ну зачем он тебе сейчас?!
ВЕРА. Отпусти, говорю.
АНФИСА. Еле на ногах стоите, а всё равно от себя кусок отрываете и животине отдаёте.
ВЕРА. Иди с Богом, Анфиса. Нет у нас ничего.
АНФИСА (отталкивая Веру). Подавитесь вы своим котом!
ВЕРА (падая на пол). Ой!

Анфиса уходит. Вера лежит и стонет.

АНФИСА (уже за дверью). Еле ноги волокут, а всё равно…
ВАРЕНЬКА (помогая Вере встать). Плохая…
ВЕРА. Бесноватая она. Диавольский дух в ней прибывает.

Вера уходит. Варенька продолжает играть с куклой.

ВАРЕНЬКА. Ты тоже испугалась, Машенька? И я испугалась. Не реви. Сейчас кушать будем. Сейчас… Сейчас, Машенька. Потерпите ещё немножечко. Вот… (Угощает игрушек вымышленным хлебом.) Правда же вкусно? Как будто взаправдашний хлебушек. Ну и что, что это понарошку. Так немножечко меньше кушать хочется. Этот кусочек тебе, Маша. А вот этот для тебя, Мишенька. Кушайте потихонечку. Не спешите.

Отдалённо слышна какая-то непродолжительная склока – где-то на лестничной клетке.

ВАРЕНЬКА (в ответ на шум и голоса). Не бойся, Васька. Никто тебя не отдаст. Я тебя спрячу. А эту нехорошую тётеньку мы больше к себе никогда не пустим. Никогда-никогда. (Обращается к игрушкам.) Кушайте, мои хорошие. Кушайте. Остальное я заверну в платочек и приберегу на завтра. Тётя Вера говорит, что всегда нужно хотя бы что-нибудь оставлять на завтра.

Оставшийся вымышленный хлеб Варенька бережно заворачивает в платочек и прячет за пазуху, как будто что-то невероятно ценное и очень хрупкое.

ВАРЕНЬКА (продолжает). Не спеши… Не спеши ты так, Маша. Никто у тебя не отбирает. Вон сколько крошечек на фартучек обронила. Сейчас каждая крошечка – это золотая крупинка. Так дедушка говорит. А он у нас очень умный. Он всё-всё знает.

Варенька смахивает вымышленные крошки с кукольного фартучка в ладонь и подносит её к своему рту. Шаркающей походкой, еле-еле переставляя ноги и опираясь на самодельную трость, в комнату входит Яков Моисеевич. Он из последних сил затаскивает небольшое жестяное ведро с водой. Стоит в дверях и тяжело дышит.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (тяжело и устало). Фух… Какое же оно неподъёмное.
ВАРЕНЬКА. Я вам помогу, дедушка.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. С каждым разом всё тяжелее и тяжелее. Салазки уже не стал заносить. Сил нет. Пришлось в парадной оставить.

Варенька и Яков Моисеевич заносят ведро.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (продолжает). Уж думал, что не дотащу. Ноги словно ватные. Совсем не слушаются старика. Шажочек сделаю и стою перевожу дух. Жаль, что ничего съестного в этот раз раздобыть не получилось. Зато вот… Выменял лампадное масло для коптилки и немного «Капорского чая». Какой изумительный портсигар меняли сегодня. «Зимняя тройка» Клингерта. Эх… Какая живописная эмаль. (Покачивает головой.) А какие иконы… Это же целое состояние. В прежние-то времена.
ВАРЕНЬКА (жалостливо). А его можно кушать?
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Чай-то? Это было бы не удивительно в нашем положении. Сейчас что только люди не едят. Мы будем его заваривать и пить. Каждый день понемножечку. Сейчас тётя Вера вернётся, поставим чайничек и будем кушать. Пойду пока Сонечку проведаю и перенесу остатки комода.

Яков Моисеевич уходит. Варенька продолжает играть с куклами.

ВАРЕНЬКА. Сейчас тётя Вера хлебушек принесёт, и мы будем кушать. Только ты, Миша, не жалуйся, что Машеньке опять больше, чем тебе досталось. Тётя Вера всегда всем поровну делит. Она даже от своего кусочка немножечко нам с дедушкой и Ваське отдаёт. Ой, Машенька, где это ты уже так уделалась? Боже мой… Какая же ты у меня грязнуля. (Чистит кукольное платье.) Совсем платьице запачкала. И личико. Такая чумазая. Ты бы лучше с Миши пример брала. Смотри, какой он хорошенький. А как пуговки блестят. Сегодня вечером мы с тётей Верой будем вас купать. Понарошку конечно же. Не бойтесь. Настоящую водичку нужно беречь. А потом дедушка нам расскажет какую-нибудь интересную историю. Он много-много разных историй знает. И ты, Васька, не бойся. Никто тебя не отдаст. Слышал, что тётя Вера сказала?

Возвращается Яков Моисеевич. Он заносит остатки сломанной мебели и складывает их возле печи. Немного погодя заходит Вера.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Добротную-таки делали мебель при старом режиме. На века.
ВЕРА (операется на дверной косяк). Ой… (Стоит и плачет.)
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (встревоженно). Что случилось?
ВЕРА (проходит в комнату). Я в карман, а там – ни кармана, ни карточек. Да как же это? Меня словно током прошибло. И такая слабость вдруг подошла, что я там же у стены и осела.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Батюшки…
ВЕРА. Хорошо, что люди добрые помогли. А то ведь не было сил даже подняться. Еле-еле дошла. Что же мы теперь будем делать? Как теперь дальше жить-то? Мы же обречены.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Боже мой, Вера…
ВАРЕНЬКА. Не плачьте, тётя Вера. Я вам свои карточки отдам. Все-все-все отдам. У нас их много. А я потом ещё вырежу.
ВЕРА (обнимает Вареньку). Да моя же ты лапонька. Нам ведь за эти фантики и корки хлеба не дадут.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Успокойтесь, Вера. Слезами горю не поможешь. И не вините себя, пожалуйста.
ВЕРА. Простите меня, Христа ради. Варенька, и вы, Яков Моисеевич. Я же нас всех, считай, что похоронила. (Плачет.)
ВАРЕНЬКА. Не плачьте, тётя Вера.
ВЕРА. Я ведь только-только к очереди подошла. И карточки всё время при мне были. Да я и руку на минутку всего-лишь из кармана вынула, чтобы на стену опереться и отдышаться чуть-чуть. За что? За что нам всё это? За что нам все эти страдания? Господи, когда же всё это закончится? Ведь должен же этот ужас когда-нибудь кончиться? Будь он трижды проклят, этот Гитлер! Сколько же мучений людских от этого изверга. Сколько крови на его руках. Будь он проклят, окаянный! (Крестится.) Прости меня, Господи. (Закрывает лицо ладонями и плачет.)
ВАРЕНЬКА. Дедушка его Анчихристом называет.
ВЕРА. Гореть ему вечно в геенне огненной. Этому Антихристу. Вместе со своими приспешниками.
ВАРЕНЬКА. А когда мы будем кушать?
ВЕРА (обнимает Вареньку). Скоро, Варенька. Скоро. Потерпи ещё немножечко. Господь не оставит нас в трудный час. Мы что-нибудь придумаем. Я знаю, что очень хочется, маленькая моя. Потерпи. Господи, дай нам сил выдержать всё это. (Произносит молитву.)
«Отче наш, Иже еси на небесех!
Да святится имя Твое,
да приидет Царствие Твое,
да будет воля Твоя,
яко на небеси и на земли.
Хлеб наш насущный даждь нам днесь;
и остави нам долги наша,
якоже и мы оставляем должником нашим;
и не введи нас во искушение,
но избави нас от лукаваго.
Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.
Аминь.» (Завершает молитву крестным знамением и поклоном.)
ВАРЕНЬКА. А мне мама сегодня приснилась.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Светлая память нашей Анечке.
ВЕРА. Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго преставльшуюся рабу Твою Анну.
ВАРЕНЬКА. Она улыбнулась и взяла меня за руку. И ручка у неё была тёплая-тёплая. А ещё она что-то говорила мне. Только я не помню что. (Жалостливо.)  Тётя Вера, а когда мы будем кушать?
ВЕРА (обращается к Якову Моисеевичу). Яков Моисеевич, может быть у вас осталось ещё хоть что-то, что мы могли бы обменять на продукты? Хотя бы что-нибудь.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Помилуйте, Вера. Что же? Что же мы можем обменять? Разве что голые стены?
ВЕРА. Не за себя прошу. За Вареньку. Не думала, что когда-нибудь скажу вам такое. Но…
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. И что вы имеете мне сказать?
ВЕРА. Яков Моисеевич… Зачем вы ходите в свою квартиру каждый божий день? К тому же вы запираете её на ключ. Сейчас никто не запирает.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Вы делаете мне больно своими подозрениями.
ВЕРА. Только не говорите мне, пожалуйста, что это вы к тёте Соне ходите. Я достаточно пожила на своём веку, чтобы хотя бы немного понимать эту жизнь. Что у вас там?
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Ничего там-таки нет. Единственная сколько-нибудь ценная вещь в этой квартире – это мои научные труды по истории русской культуры. В них вся моя жизнь.
ВЕРА (опускается на колени). Христом Богом молю вас.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Что вы делаете? Встаньте. Нет там ничего. (Пытается поднять Веру с колен.) Вера, встаньте.
ВЕРА (падая в ноги). Яков Моисеевич…
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Нет там ничего! Нет! Прекратите уже, Ве… (Хватается за сердце.) А-а-а…
ВЕРА (взволнованно). Что с вами? Вам плохо?
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Сердце…
ВЕРА. Яков Моисеевич!
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Моё старое, больное сердце.
ВЕРА. Простите меня, Яков Моисеевич. Я сама не понимаю, что я говорю. Но вы же сами видите наше отчаянное положение.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (пытаясь поднять Веру с колен). Встаньте же, Вера.

Яков Моисеевич помогает Вере встать с колен и провожает её до кровати.

ВЕРА. Простите меня.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Вера, присядьте.
ВЕРА (судорожно пытаясь обхватить руку Якова Моисеевича). Яков Моисеевич…
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Я сейчас. Сейчас… (Уходит в свою квартиру.)
ВАРЕНЬКА. Дедушка дрова принёс. А ещё конторский чай. Он сказал, что мы будем его пить. Каждый день понемножечку. А что такое зимняя тройка?
ВЕРА (отрешённо). Что?
ВАРЕНЬКА. Зимняя тройка. Дедушка так говорил.
ВЕРА. Ой… Варенька… Я не знаю. Наверное, это… (Закрывает лицо ладонями и плачет.)
ВАРЕНЬКА (укачивает куклу, напевая колыбельную).
Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю.
Придёт серенький волчок
И ухватит за бочок…
Спи, маленькая. Спи. А когда проснёшься, мы будем кушать. (Продолжает напевать колыбельную.)
К нам, волчок, не ходи,
Нашу Машу не буди.
ВЕРА. Как же хочется уснуть, а проснувшись, увидеть светлое небо над головой и прежнюю мирную жизнь.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (возвращается со свёртком в руках). Вот… Смотрите… (Разворачивает тряпицу и показывает музыкальный инструмент.) Это уникальная антикварная скрипка. Быть может даже работы самого Джузеппе Гварнери – знаменитого итальянского скрипичного мастера эпохи просвещения.
ВЕРА (прикладывает руку к груди и вздыхает). Ой…
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Видите эту монограмму? Она едва заметна. Но она там есть. Присмотритесь, Вера. Вот здесь. «IHS». Что означает «Иисус Христос Спаситель». Как это символично в данный момент.
ВЕРА. Иисусе Христе…
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Обратите внимание, какая необычная работа. Какие пропорции. Взгляните на головку. Какая спираль. Это сокровище принадлежало ещё моему дедушке. Я мог бы рассказывать о ней часами. (Заворачивая скрипку в тряпицу.) Я сейчас же пойду на толкучку и постараюсь обменять её на что-нибудь покушать для нас. Не плачьте, пожалуйста. Всё будет хорошо.
ВЕРА. Это же память, Яков Моисеевич. Такая реликвия. Боже мой…

Яков Моисеевич уходит.

ВЕРА (продолжает). Когда же этому кошмару настанет конец? Господи, дай нам сил выстоять. Неужто мы так и сгинем здесь в этих ледяных стенах? Боже милостивый.

Стук в дверь. Спотыкаясь о что-то, в комнату входит Надежда.

НАДЕЖДА (всматривается). Есть кто живой? (Проходит.) Вашим соседям письмо пришло. А квартира пуста. Может быть, вы знаете, где я могу найти Тихонову Анну Сергеевну?
ВЕРА (тихо). Анны Сергеевны больше нет с нами. Но здесь её дочь. Не могли бы вы прочесть его нам? Я без очков совсем ничего не вижу.
НАДЕЖДА (присаживается за стол и в тусклом свете коптилки начинает читать). Здравствуйте, дорогие мои…
ГОЛОС ЗА СЦЕНОЙ (мужской). …Аня и Варенька! Шлю вам свой сердечный красноармейский привет и наилучшие пожелания. Сообщаю, что я жив и здоров. Чего и вам от души желаю. Письмо от вас получил, но с большим опозданием. Очень рад, что у вас всё более или менее хорошо. Потому как из Ленинграда приходят совсем уж нерадостные известия. У меня всё хорошо. Постигаю военную науку во всём её разнообразии. Кто бы мог подумать, что научный сотрудник, будет заниматься чем-то подобным. Бои идут очень ожесточённые. Как говорил товарищ Сталин, наша армия самоотверженно сражается с врагом за каждую пядь советской земли. Тяжело, но я держусь и бью фашистскую гадину исправно. За что и получил правительственную награду орден Красной Звезды. Вот пока и всё. Посылаю вам свою фотокарточку. Передавайте привет тёте Соне и дяде Якову, Павлу Стефановичу и Ульяне Ивановне, Серёге с Леночкой, Мишке Коту и всем нашим, кто ещё остался в городе. Крепко целую вас, мои родненькие. Скучаю по вам. Ваш Николай.
ВЕРА. Спасибо вам большое. Живой твой папка, Варенька. Живой. И мы, даст Бог, живы будем.
НАДЕЖДА. Всё будет хорошо. Главное не падать духом и продолжать бороться. Во что бы то ни стало, бороться. С Божьей помощью всё образуется.
ВЕРА. Да как же тут духом-то не упасть? Нам сейчас очень тяжело. В доме ни одной хлебной крошечки. Совсем ничего, что можно было бы съесть. Ещё и этот ужасный холод. А топить нечем. Печка у нас топится только тогда, когда мы что-то на ней готовим. Вы посмотрите только на кого мы стали похожи. Жёлтые, закопчённые, страшные лица с провалившимися глазами. Взгляните на Вареньку. На неё же страшно смотреть. Это же просто дряблая семидесятилетняя старуха. Одни только кожа, да кости остались.
НАДЕЖДА (тяжело вздыхает). Да я всё понимаю.
ВЕРА. Вы знаете, как этих деток в поликлинике прозвали? «Крючки». Боже мой… «Крючки». А как тут таким не станешь? Мои 250 рабочие и Варины 125 грамм. А что такое 125 грамм? Это же малюсенький-премалюсенький ломтик.
ВАРЕНЬКА (играя с куклой). Кушай, кушай, Машенька…
НАДЕЖДА. Да я всё понимаю. Но эти граммики – это единственное, что у нас ещё осталось. Мы тоже все еле ходим. А эти мешки с письмами… Они же просто неподъёмные. По улицам не пройдёшь. В домах темень кромешная. Всё обледенело. На днях отправили в больницу троих товарищей в полубессознательном состоянии. Я и сама за последнюю неделю дважды теряла сознание. Вот так. (Вздыхает.) Нужно идти дальше. Писем сегодня, как никогда много. А я ещё и половины участка не обошла.

В комнату входит Яков Моисеевич.

НАДЕЖДА (уходя). Здравствуйте.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Скажите, а для Фишманов ничего нет?
НАДЕЖДА. Для Фишманов нет. По вашему адресу только это письмо и было. Сейчас корреспонденция в город с перебоями попадает. Другой раз неделями не бывает. А потом она вся прорывается. Может быть ваше ещё в пути.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Жаль. (Проходит к столу.) Вот… (Выкладывает на стол продукты.) Вот… немножечко хлеба и рис. Если экономно расходовать, то можно будет протянуть ещё какое-то время. А там видно будет. Что-нибудь обязательно придумаем. Я сейчас чайник поставлю. Вот только отдышусь чуть-чуть.
ВЕРА. От Николая письмо пришло.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Слава Богу, живой. Николай Савельевич… Слава Богу. Как он там? Что пишет? (Перебирает книги.)
ВЕРА. Пишет, что здоров. Что всё хорошо у него. Что орден получил за военные заслуги. Передаёт привет. (Берёт в руки хлеб.) Боже мой… Он же как глина. Вы только посмотрите. С него же вода течёт.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (растапливая печь). Выбирать, к сожалению, не приходится. От него хотя бы керосином не отдаёт, как от того, что на прошлой неделе был. Повезло, что вообще поменяли. «Кому нужна сейчас твоя деревяшка» – говорят. Деревяшка… Знали бы вы, что это за деревяшка. И на сколько она бесценна. Если бы вы только знали, Вера, какой у неё голос. Какое непревзойдённое звучание. Самые великие скрипачи предпочитали играть именно на скрипках Гварнери. (Подбрасывает в печь книжные страницы.)
ВЕРА. Мне так жаль, что вам пришлось с нею расстаться. Я себе этого никогда не прощу. Такая реликвия.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Полно вам, Вера. Чему быть, того не миновать. Не сегодня, так в другой раз. Всё равно пришлось бы с нею проститься. Давайте лучше чай пить. Главное «блюдо» блокадного меню… (Случайно роняет свёрток с чаем.) Тьфу ты, чёрт! А вы знали, что первые письменные упоминания о иван-чае историки относят к 12 веку? Между прочим, Российская империя активно поставляла копорский чай в такие европейские страны, как Англия, Голландия и Дания. (Продолжает подбрасывать в печь книжные страницы.) Хорошо горят. Канта и Ницше мы уже сожгли. (Всматривается в корешок книги.) Вот и до «Фауста» Гёте очередь дошла.
ВЕРА. У папы было большое собрание немецких классиков. И это всё, что от них осталось.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Один пепел и остался. (Подбрасывает в печь несколько крупных щепок.) Почитай неделю уже топим этим комодом. (Задумался.) Умер Бронштейн. Вам эта фамилия конечно же ни о чём не говорит, Вера. Это был достаточно известный коллекционер в городе. Говорят, что его так и нашли вместе с престарелыми отцом и матерью в крохотном закутке роскошно обставленной огромной квартиры. Абсолютно истощавших. Замученных голодом и морозом.
ВЕРА. Какой ужас.

Яков Моисеевич подбрасывает в топку обломки мебели. Затем он черпает кружкой воду из ведра и выливает её в чайник. После чего ставит его на печь.

ВАРЕНЬКА. Дедушка, сегодня опять злая тётенька приходила.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Анфиса?
ВЕРА. Анфиса. Требовала отдать ей нашего Ваську. Если бы вы только видели, Яков Моисеевич, как засверкали её глаза, когда она про него заговорила. Это были глаза совершенно бесноватого человека. Аж сердце в пятки ушло. Отче! прости ей, ибо не ведает она, что творит.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Совсем обезумела.
ВАРЕНЬКА (обращает своё внимание на кота). Не бойся, Васька. Мы тебя никому-никому не отдадим.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Каким же гадким человеком она оказалась. Нам следует держаться подальше от этой женщины. Она опасна. (Подбрасывает в печь щепки.) Какой же это малоэффективный нагревательный прибор. Всё тепло в трубу улетает.
ВЕРА. Я так думаю, Яков Моисеевич: кто был порядочным, тот им и остался. А кто с гнильцой был, у того она ещё больше разрослась, эта гниль. Сейчас всё раскрывается. Обнажается под гнётом голода.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Вы правы, Вера. Так оно и есть.
ВАРЕНЬКА. Если хлебушек залить горячей водой, то вкуснее получается. Его можно пить. А потом ещё и скушать то, что осталось на донышке. Мы с мамой всегда так делали.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. А ещё его можно немножечко подсушить, чтобы отщипывать малюсенькими-малюсенькими кусочками и подолгу рассасывать.
ВАРЕНЬКА. Как кусочек сахара.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Так дольше сохраняется вкус. Вера, а помните, какой волшебный хлеб пекли до войны?
ВЕРА. Конечно.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Сейчас он мне снится по ночам. Неужели мы доживём до того времени, когда в булочных будут полные полки хлеба?
ВЕРА (вздыхает). Хочется верить, что доживём. Когда-то же это должно закончится. Хотя, иной раз у меня просто руки опускаются и уже совсем ничего не хочется. Одна только Варенька и держит на этом свете. Пропадёт она без меня. (Задумалась на мгновение.) Сегодня я видела, как в булочной совершенно обезумевший мальчишка схватил хлеб с весов и тут же стал неистово поедать его. Люди, конечно же, всполошились. Обступили мальца. А он скорее глотает, глотает. Верите, он даже не пытался никуда бежать. Настолько этот ребёнок был слаб и голоден.

Варя присаживается за стол и садит плюшевого медвежонка себе на колени.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Страшно всё это. Сердце кровью обливается, когда видишь таких деток. Мы-то что… Мы-то своё уже пожили. А за них душа болит. (Переставляя ведро поближе к печи.) К утру совсем замёрзнет. И топить уже почти нечем.
ВЕРА. Сегодня повесила объявление об обмене швейной машинки на хлеб или дрова. Лучше бы, конечно, на хлеб.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. И ведь была же возможность сделать какие-то запасы. Мы же первое время даже не выбирали эту норму. Вспомните, Вера. Его ведь никто столько не съедал. А можно было бы брать и сушить сухари впрок. Всё легче бы было.
ВЕРА. Кто же знал, что всё настолько затянется и так тяжело будет. Все думали, что это ненадолго. Что всё каким-то чудесным образом образуется. А о том, что норму урежут, кто об этом думал?
ВАРЕНЬКА (тихим голосом). Это Миша. Он тоже хочет кушать.
ВЕРА. Сейчас, Варенька. Сейчас будем кушать, моя хорошая. Потерпи ещё немножечко. Вот только чайничек закипит. А завтра уже сварим тебе кашку. Помню, как в детстве мама варила мне рисовую кашу на молоке. Я её просто обожала. Съедала порцию и всегда просила добавку.
ВАРЕНЬКА (обращается к плюшевому медведю). А завтра сварим тебе кашку. И Машеньке тоже.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Остаётся только вспоминать. И прежнюю жизнь и город. Совсем иным стал наш город. Холодный и неприветливый. Всюду пустота и на каждом шагу истощённые лица.
ВЕРА. И одни «пеленашки» кругом. Я до сих пор никак не могу привыкнуть.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. И это тоже. Как же всё поменялось, Вера. Страшно… Страшно всё это. (Задумался.) Прежние ценности совершенно утратили свою значимость. Золотые часы Мозера с репетиром меняют на 800 граммов крупы. Вы можете себе это представить? В голове не укладывается. Восемьсот граммов крупы.
ВЕРА. А зачем оно людям, когда смерть хозяйничает в городе? Его элементарно не съешь. Да и на том свете оно уже без надобности будет. Нагими мы пришли в этот мир и такими же нагими покинем его. Ваш коллекционер был одержим и не понимал этого. Я верю, что настанет такое время, когда войны не будет на земле и все люди будут жить счастливо. Растить детей и строить планы на будущее. Мы с тобой, Варенька, нажарим огромную сковороду картошки с салом и луком. Много-много румяного жареного лука, пропитанного маслом. И будем всё это есть, есть, есть…
ВАРЕНЬКА. И сладкий-сладкий чай с белым хлебушком.
ВЕРА. И сладкий чай, Варенька. И хлебушек с маслицем, и полтавскую колбасу, и фрукты.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. И каждое утро будем кушать манную кашку. Мы с Сонечкой любили по утрам кушать манную кашку. Она щедро сдабривала её топлёным маслом, которое растекалось по поверхности аппетитным и ароматным жёлтым пятном.
ВАРЕНЬКА. Как солнышко.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Как солнышко, внучка. Настоящее топлёное масло. Какая же с ним исключительная и сытная получалась кашка. А если ещё всё это заправить ложечкой сахарного песка – шикарная вещь получается. Это вам не каша из дуранды. Хотя сейчас и ей мой желудок был бы безумно рад.
ВЕРА. Кто бы мог подумать, что мы когда-то будем есть что-то подобное. И этот жмых, и землю с Бадаевских складов, и чёрт знает, что только ещё. (Крестится.) Господи, Иисусе Христе, помилуй мя, грешную.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Это ужасно.
ВЕРА. Девочки с завода рассказывают, что соскребают мучной клей со стен и обоев и варят из него похлёбку. Просто уму непостижимо.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Мы загнаны в такие нечеловеческие условия, что и врагу не пожелаешь.
ВЕРА (после некоторой паузы). Когда-то здесь стояла огромная новогодняя ёлка. И конфеты, и пряники, и орехи, и чего там только не было на этой ёлке. И никто их не ел. А какой богатый мы накрывали стол. Приезжал дядя Саша со своей семьёй, Динарочка и Женя Юсиповы, Сидоровы, Миша и Оля. Приходили соседи. В этот день мы всегда запекали огромную утку с яблоками и черносливом. Готовили самые разнообразные салаты и закуски. Пекли пироги. Мы шутили, вспоминали студенческие годы, рассматривали фотографии в семейном альбоме…
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Я помню, как раньше мы собирались с друзьями, смеялись, делились мечтами о будущем. А теперь…
ВЕРА. Теперь мы мечтаем о том, чтобы просто дожить до завтра. Но несмотря на всё это, я продолжаю надеяться. Надеяться на то, что этот ужас когда-нибудь закончится. Что город отстоят. Что мы снова увидим солнце. Что улицы наполнятся смехом, а в воздухе будет пахнуть свежим хлебом.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Господи, как же нестерпимо хочется есть. Я целыми днями думаю только о хлебе. Засыпая, я представляю себе, как я его ем. Я чувствую его вкус и запах. Запах того, быть может даже ещё не испечённого хлеба, который мы сможем получить лишь только завтра, если нам повезёт.

СЦЕНА II
В комнате Вера, Варенька и Яков Моисеевич. Варенька стоит на четвереньках и щепочкой что-то выковыривает из щелей в полу. Входит Надежда.

НАДЕЖДА (всматривается). Есть кто живой? (Проходит.) Это же просто мучение какое-то. Сплошной лёд вокруг. Дважды свалилась пока поднялась к вам. Здравствуйте. Вам письмо.
ВАРЕНЬКА (не отвлекаясь). Нужно идти по краюшку у самых перил. Там золой посыпано и не так скользко. Тётя Вера плохо себя чувствует. Пожалуйста, прочитайте.
НАДЕЖДА (присаживается за стол и начинает читать). Новосёловой Вере Григорьевне. Извещение.

Грохот ставен.

ВАРЕНЬКА. Это в соседней квартире. Там бомбой выбило все стёкла. И теперь там гуляет ветер. У нас тоже выбило. Тётя Вера закрыла.
НАДЕЖДА (продолжает). Ваш муж Новосёлов Дмитрий Фёдорович,
уроженец Тосненского района, Ленинградской области, посёлок Ульяновка,
в бою за Социалистическую Родину, верный военной присяге, проявив геройство и мужество, был убит 17 ноября 1941 года.
ВЕРА (устало и приглушённо). Помогите мне встать.

Надежда и Варенька помогают Вере приподняться и сесть на кровать. Вера сидит и молчит. Даже плакать у неё уже просто нет сил.

НАДЕЖДА. Вы держитесь. Сейчас время такое. Многим похоронки приходят. У меня у самой муж в ополчении, и от него никаких вестей с сентября. Какие только мысли в голову не лезут. Извелась уже вся. А папа ещё в гражданскую погиб.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (едва приподнимаясь с дивана). Скажите, а для Фишманов ничего нет?
НАДЕЖДА. Для Фишманов нет. Здесь ещё письма для Лавриненко и Чернышёвых из соседнего подъезда. Из обрушившейся части дома. Да, вот ещё одно без полного адреса. Видимо второпях указать забыли. Улица и 34-й дом. И больше ничего.
ВАРЕНЬКА. Дедушка всегда спрашивает. У него никого нет, а он всё равно спрашивает.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. А что на фронте? Есть какие-то новости?
НАДЕЖДА. Наши войска ведут ожесточённые бои с противником. Из свежей сводки СОВИНФОРМБЮРО стало известно, что части 54 армии тов. Федюнинского (Ленинградский фронт) разгромили волховскую группу противника. В результате чего освобождено 32 населённых пункта. Войска Западного фронта заняли города Наро-Фоминск и Белев. (Задумалась.) Ничего… Дайте нам только срок. Мы и до этого людоеда Гитлера доберёмся. До самого его логова дойдём. Помяните моё слово. А наш город воскреснет и станет ещё прекраснее. Вот увидите, товарищи. Именно так всё и будет.
ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ. Дожить бы ещё до этого времени.
НАДЕЖДА. Ничего… Доживём.

Вера медленно ложится на кровать. Варенька присаживается рядом с Верой и утешает её.

ВАРЕНЬКА (поправляя одеяло). Всё будет хорошо. Вы скоро поправитесь, тётя Вера. И дедушка поправится. Скоро весна и будет теплее. Осталось совсем немножечко потерпеть. Мы сможем выходить на улицу и греться на солнышке. Мы с мамой любили ходить и греться на солнышке. Она мне рассказывала о далёких странах. А ещё читала про Робинзона Крузо и сказки Андерсена.

В комнату входит Любовь.

ЛЮБОВЬ (всматривается). Вера… Есть кто дома?

Надежда встаёт из-за стола и молча уходит. Варенька встаёт с кровати и продолжает что-то искать на полу у печи.

ЛЮБОВЬ (проходит к кровати). Вера… Вера, что с тобой? Ты жива?
ВЕРА (бормочет что-то невнятное). Лю… ба…
ЛЮБОВЬ. Слава Богу. Нельзя лежать, Вера. Нельзя. Жить нужно. Слышишь? Вопреки всему жить. Через не могу. Враг у ворот. Срочный фронтовой заказ под угрозой срыва, а они все лежат. Ты уже пятая на моём участке.
ВАРЕНЬКА (не отвлекаясь). Она совсем-совсем уже не встаёт, тётенька. И дедушка тоже уже почти не встаёт. Он только стонет иногда и всё время хрипит.
ЛЮБОВЬ. Час от часу не легче… Нет такой силы в мире, которая смогла бы сломить стойкость и волю рабочего класса социалистического государства. Выжить всем смертям назло, выстоять и победить – вот каким должен быть наш девиз. Я понимаю, что очень тяжело. Невыносимо тяжело. Но нужно карабкаться. Из последних сил карабкаться, Вера. Хотя бы ради ребёнка. (Обращается к Вареньке.) Ты ведь Варенька? Вера рассказывала мне про тебя. Что ты там ищешь?
ВАРЕНЬКА. Чаинки.
ЛЮБОВЬ. Чаинки…
ВАРЕНЬКА. Они провалились. Здесь щелочки маленькие в полу. Я и тёте Вере с дедушкой собираю.
ЛЮБОВЬ. Бог мой… (Достаёт из кармана платок в который что-то завёрнуто.) На Невском матросы за махорку отдавали свои сухари. Смотри, Вера… Настоящие сухари. Армейские. Здесь как раз всем по сухарику получается.

Раздаёт всем по сухарю.

ВАРЕНЬКА (бережно берёт сухарь обеими руками). Спасибо вам, тётенька.
ЛЮБОВЬ. На здоровье. Это немного, но всё полегче будет. И один маме. Сейчас чайник поставим. Кипятку выпьем. Согреетесь. Тепло – это первое дело. А я к вам завтра ребят наших пришлю. Помогут с водой и дровами. (Обращается к Вареньке.) Ты кушай, кушай. Не смотри на него.

Любовь продолжает, разжигая огонь в печи.

ЛЮБОВЬ (продолжает). Сегодня так перемёрзла. Ни рук, ни ног не чувствую. Как кочерыжка. Мороз в цеху за двадцать пять градусов переваливает. Благо, что только ветра нет. А так всё равно что на улице. (Обращается к Вере.) Товарищи тебе приветы передают. (Нюхает, а затем откусывает кусочек сухаря.) Совсем ещё недавно мне снился хлеб с колбасой и сыром. А теперь вот только один хлеб. До недавнего времени мама ещё пекла лепёшки из жмыха. Сейчас он закончился. Столярный клей, из которого мы варили желе, тоже закончился. Всё сколько-нибудь ценное, что было у нас в доме, мы уже давно продали или обменяли на еду. Мама очень тяжёлая. Лежит со страшной водянкой и совсем уже не встаёт. Так больно на неё смотреть. Я и сама насилу ноги переставляю от слабости. Но руки опускать нельзя. Если ещё и я слягу, то это конец. (Задумалась, грея руки у печи.) А у меня всё мысли о ней из головы не выходят. Сейчас, чтобы похоронить человека, нужно преодолеть такое немыслимое количество трудностей. Где мне взять силы на всё это, если она уйдёт? Где раздобыть всё необходимое для похорон? Гробов нет. Ничего нет. Сил никаких нет просто свезти её туда. Так где-нибудь в сугробе рядом и свалишься от бессилия. Могилы копать некому. Да и чем могильщику за работу платить? Нет ведь ничегошеньки. Сегодня зашла к Ирочке Степановой. Тоже пластом лежит. У неё на днях умер папа. (Задумалась.) Мне пора. Мама одна дома. Ты давай, Вера, выкарабкивайся. Нельзя лежать, Вера. Нельзя. Жить нужно.

Любовь уходит. Яков Моисеевич подзывает к себе Вареньку.

ЯКОВ МОИСЕЕВИЧ (кашляет). Совсем плохой стал, внучка. Чувствую, что не увижу я больше майского солнышка. Вы уж постарайтесь, если сможете, снести меня к Сонечке, когда время моё придёт. Да там и оставьте. (Отдаёт свой сухарик Вареньке.) Возьми, внучка. Вам нужнее. Мне он уже без надобности. Дни мои сочтены. Сохраните мои рукописи для потомков. В них вся моя жизнь. Все они в узле под кроватью в дальней комнате. Отче! в руки твои предаю дух мой.
ВАРЕНЬКА (жалостливо). Дедушка…
ВЕРА. Варенька, ты должна сделать всё, как я тебе скажу. Одевайся как можно теплее, бери Ваську и иди на улицу. Валенки мои возьми и шерстяной платок. Обратишься к патрулю. Они тебе обязательно помогут. О нас с дедушкой не беспокойся.

СЦЕНА III
Февраль 1942 года. Отец Вареньки после госпиталя, где какое-то время пролежал с тяжёлым ранением и контузией, был переведён под Ленинград в состав рабочей группы научных сотрудников, задействованных при создании и дальнейшей эксплуатации «Дороги жизни» (Военно-автомобильная дорога №101). Он ненадолго отпрашивается, чтобы повидаться с близкими. Не застав никого в своей квартире, он заходит в квартиру Веры в поисках своих родственников. Варя растапливала печку и на вошедшего солдата не обратила никакого внимания. Николай сильно заикается и с трудом выговаривает слова.

НИКОЛАЙ (сильно заикается). Здравствуйте. Я вам помогу. У вас совсем ничего не получается. Вон как печка чадит.
ВАРЕНЬКА. Это от перьев. Дыма много, а тепла совсем нет. Мой папка тоже военный. И он тоже с медалями. Я знаю. Он нам с мамой писал.
НИКОЛАЙ. А как зовут твою маму?
ВАРЕНЬКА. Мою маму звали Аня. Она на небе сейчас.
НИКОЛАЙ (почти про себя). Анна… А тебя как звать?
ВАРЕНЬКА. Варя.
НИКОЛАЙ. Вы из 12-й квартиры?
ВАРЕНЬКА. Да. Это наша квартира была. Туда Гитлер бомбу свою кинул и она разрушилась. Теперь я здесь живу с тётей Верой. Она меня к себе забрала. А раньше с нами ещё и дедушка жил. Он тоже на небе сейчас.
НИКОЛАЙ. Да как же это…

Николай медленно снимает ушанку. Не веря услышанному. Шапка сползает с головы, влекомая его рукою всё ниже по небритой щеке. Он сжимает её сильнее и слёзы наворачиваются на его глазах. Опустив вещмешок на пол и став перед Варенькой на колени, он разматывает платок и какие-то тряпки, намотанные под ним на её голове. Гладит её волосы и лицо. Они смотрят друг на друга. Он плачет.

НИКОЛАЙ. Неужели это ты, доченька? Какая ты стала…
ВАРЕНЬКА. Папка… Папка! Родненький!

Далее следует трогательная сцена встречи. Затем Николай достаёт блокнот и огрызок химического карандаша из нагрудного кармана своей гимнастёрки. Что-то пишет, попутно пытаясь комментировать. Написанное он показывает Вареньке.

ГОЛОС ЗА СЦЕНОЙ (мужской). Рад тебя видеть, доченька. После ранения долго приходил в себя. Контузия. Совсем плохой был. Хотели комиссовать. Но перевели сюда, как специалиста. Налаживаем работу дороги по Ладожскому озеру. Вырвался к вам с мамой повидаться.

Николай достаёт из вещмешка буханку хлеба, галеты, банку сгущенного молока и несколько концентратов. Он выкладывает всё это на стол.

НИКОЛАЙ. Вот… Продукты. Кое-что удалось собрать. Кушай, дочка. Кушай. Как я рад тебя видеть. Анечка… Как же так? Не дождалась...

СЦЕНА IV
Прошло 65 лет. Сильно постаревшая Варенька (теперь уже Варвара Николаевна) сидит за столом со своей внучкой Танечкой и рассматривает семейный альбом.

ТАНЕЧКА. Бабушка, а это кто?
ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА. А это я, Танечка. Чуть-чуть старше, чем ты сейчас. Это где-то весна 45-го года. Если я ничего не путаю. Мы тогда с папой и тётей Верой впервые после блокады пошли в зоологический парк.
ТАНЕЧКА. Такая старенькая?
ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА. Тогда все такие были. Ни пола, ни возраста не разобрать. Измученные и полуживые старики. Блокада легла тяжёлым бременем на каждого человека, кто оставался в городе.
ТАНЕЧКА. А ты Красавицу видела? Мама мне рассказывала про неё.
ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА. Красавицу? Конечно видела. Красавица пережила блокаду и умерла только в 1951 году. Удивительно, но даже в тяжёлые дни блокады зоопарк продолжал работать. Он закрывался для посетителей лишь однажды. Это было зимой 41-42 годов. По всем расчётам германского командования, Ленинград должен был быть стёрт с лица земли, а его население умереть от голода и холода. Ты даже не представляешь себе, что такое голод. Что такое многометровая очередь за хлебом в двадцатиградусный мороз. Когда обессиленные люди выстраиваются ещё с раннего утра и стоят по девять, а то и более часов. Иной раз и уходят ни с чем. Потому, что этот хлеб заканчивается ещё перед тобой или его вообще не подвезли в этот день. А дома тебя ждут такие же голодные рты. Ещё более обессиленные и изнеможённые, чем ты сам. Люди были настолько ослабленны, что даже не сопротивлялись смерти. Всё, как в замедленной киносъёмке.

Варвара Николаевна и Танечка молча рассматривают семейный альбом. Слышен тихий звук метронома.

ГОЛОС ЗА СЦЕНОЙ (мужской). Блокада Ленинграда длилась 872 долгих и невыносимых дня. Это была трагическая эпопея немыслимых человеческих страданий, мучительных лишений и смертей. Но также и необычайных примеров мужества, стойкости, любви и самопожертвования. Память об этом навечно остается в наших сердцах.

Занавес

_________________________________

© 2025 Михаил Реденков
Пьеса победитель Международного конкурса современной драматургии «Время драмы».