Внутренний слух

Петербургский вечер. Свеча догорает на столе в кабинете писателя. Николай Васильевич Гоголь перелистывает небольшую книгу в потертом кожаном переплете — «О подражании Христу» Фомы Кемпийского.

«Послушаю, что скажет во мне Господь мой», — читает он и замирает, вслушиваясь в тишину комнаты.

В этот же час, но в другом уголке России, в келье Сергиевой лавры, епископ Игнатий Брянчанинов откладывает то же самое сочинение. Его лицо строго, брови сведены.

«Слишком просто, — думает он. — Где покаяние? Где предочищение? Опасно идти к Богу напрямую, минуя священное предание отцов».

Между ними — пространство русской души, распятой между западным мистицизмом и восточным аскетизмом.

А в доме Пушкина та же книга лежит рядом с Евангелием. Александр Сергеевич иногда открывает ее наугад:

«Блаженны очи, закрытые для внешнего, но устремленные на внутреннее».

— Интересно, — говорит поэт сам себе, — но разве не через внешнее познаём мы внутреннее?

Спустя столетия историк литературы обнаружит, что эта книга западного монаха странным образом связала три русских судьбы. Один видел в ней прямой путь к Богу, другой — опасное уклонение, третий — предмет диалога с вечностью.

Три читателя, три пути. И каждый слышал в одних и тех же словах свой особый голос.

«Внимай сему, душа моя, и затвори двери твоих чувств, дабы ты могла услышать...»

Какой голос слышим мы, читая чужие слова? Говорит ли в нас Бог или наше собственное «мнение»? И есть ли между ними граница?