Прощание

**Внимание: имя и место действия изменены в целях сохранения конфиденциальности**

Аннелиза, сотканная из света и тени, впервые явилась в поле моего зрения словно мираж, возникший из раскаленного марева летнего полдня. Ее образ, запечатленный в стихах – та нежная акварель детской души, где смешаны невинность и предчувствие, – ожил в ней с пугающей и завораживающей точностью. И вот, мы гуляли, впервые – и это было настоящим откровением.

Она шла рядом, маленькая фигурка в цветастом сарафане, и ее голос, тонкий как звон колокольчика, звенел вопросами, которые, казалось, просачивались сквозь слои времени и пространства. Это были не детские вопросы, наивные и непосредственные, а скорее – probing, как сказали бы англичане, вопросы, обнажающие суть вещей с безжалостной ясностью. Она спрашивала о природе времени, о границах сознания, о том, почему красота столь эфемерна. «Почему люди так боятся тишины?» – спросила она вдруг, глядя на меня своими невинными, всепроникающими очами. Я молчал, обезоруженный. Как объяснить этой девочке, что тишина – это зеркало, в котором отражается наша внутренняя пустота, наша несостоятельность?

Ее глаза, огромные и темные, отражали не мир вокруг, а какой-то внутренний космос, полный звезд, галактик и неизведанных глубин. В них читалась мудрость, непостижимая для моего измученного опытом сознания. Она смотрела на меня с таким нежно-сочувственным пониманием, словно видела всю мою жизнь насквозь, все мои ошибки и сожаления, но не осуждала, а лишь печально улыбалась, словно говоря: «Ты скоро поймешь».

Аннелиза говорила о смерти, о красоте, о бессмысленности бытия с такой непринужденной легкостью, словно это были темы для детской игры. И в этой ее отстраненности, в этой хрупкости и одновременно – непоколебимой силе духа, заключалась какая-то невыразимая трагедия. Она была слишком прекрасна, слишком разумна, слишком… не от мира сего.

Я пытался отвечать на ее вопросы, но мои слова звучали глупо и плоско, как потрепанные монеты. Я чувствовал себя жалким, маленьким рядом с этой юной душой, освещенной внутренним светом. И в какой-то момент, когда она спросила: «А Вы когда-нибудь были счастливы по-настоящему?», я едва сдержал слезы. Слезы не от стыда или раскаяния, а от внезапного, острого осознания своей собственной ничтожности перед величием этой маленькой девочки, перед ее бездонной верой в то, что даже в самой темной ночи можно найти луч света.

Прогулка закончилась так же внезапно, как и началась. Аннелиза просто остановилась у старой каменной ограды, улыбнулась мне своей ангельской улыбкой и ушла, словно растворилась в воздухе. Я остался стоять один, оглушенный тишиной и пронизанный ощущением невозвратной утраты. Я знал, что больше никогда не увижу ее такой, какой она была в этот день. И эта мысль жгла мне сердце ледяным пламенем. Она словно была призраком, видением, посланным неведомо кем, чтобы разбудить меня от спячки моего равнодушного существования. И в этом был ее дар – и ее проклятие.