п ле т ень

Точно грёза и грех, страсть и страх – от единого корня.
Кто-то, помнящий смерть, на досуге ту пряжу повил.
Мне видение было – во благо иль блажь, – но я понял,
как опасность и нежность причудливо сопряжены.

Моё тело брело по ночному пустынному граду,
сообразно соблазну спелёнатое в трикотаж.
Меня тело манило, его примагничивал prado
или просто добротный, стяжающий память, винтаж.

Он холодное сердце значком к рукаву приголубил,
а горячее сердце узнавшим хозяина псом
побежало само, и на ткани, натянутой туго,
прослюнявился принт озверевшим от счастья лицом.

Его руки верны пучеглазо слепым бедолажкам,
так же верен язык обомлевшему в снеге столбу.
Его вздутые руки («от гирь» – говорил он с натяжкой)
их ведут по воде, и они, словно бредя, идут.

Комом в горле сидят развесёлые дети–тревожки,
он же мамой–гусыней несёт их по тундровым льдам.
Они скопом пищат и болтают свои шееножки.
Это тело накормит их – древом питается тля.

Там, в средине груди его, пусто, темно, одиноко,
там засел серафим, или чёрт, или смерть, али бог.
Так родная квартира, когда с неё съехали только,
тихо плачет в ночи, будто может оплакивать гроб.

То привиделось мне в полымях алкогольного пара,
я похмелье, как тогу, с сожжённого тела содрал.
Ты о смерти спросил, я ответил, что помню, и пару
тебе слов закадычных с надёжной тесёмкой связал:

«отломи кусок
пенистого дня
и увидишь сон
“я люблю тебя”».