Век

расслаивается к своему концу
на периоды, тоны и доли,
и уже стираются морщины годов,
как царапины мела на тротуаре,
и завершается кандальное шествие
событий – свидетельств
прекрасного и уродливого:
закономерного и случайного:
великой любви и бесконечной ненависти…

Уже зерно иссякает в жерновах
и мелеет донная струя
костяной мукИ
в закрома, задохнувшиеся
от своей собственной тяжести,

и, как конфетная фольга,
упрощаются лица
и выхолащиваются судьбы:
родился…жил…умер…

Забывают помнящих,
воскрешают сброшенную кожу симпатий,
заталкивают путеводные вены
в щемящую кажимость черных дыр
вменяют истории в ответственность
не перевирать историю.
Но больше всего
изощряются в забывании,
в сравнивании с землей
забытых могил под новые участки.

Конец века:
все остальные вакансии
обещаны светопреставленьем:
оргией отмеренного начала.

Конец века:
бесконечный разлив
юношеского оптимизма:
предчувствие финала лихо-радит.

Ссохшаяся кожа тени
с набухающим камнем
на короткой цепи
упадающей бездны истории.

Займем места,
закажем что-нибудь прохладительное.

Сердце содрогается от сладкой истомы.
Сердце полно предчувствий
и сентиментальности.

Как это оно
станет откидывать копыта,
это самое тупиковое
человеческое измерение?..

И только движение, не уставая
выплескивает из оловянного стаканчика
игральные кости страстей
и действительности –
снова и снова,
комбинация за комбинацией,
когда сумма имеет тенденцию
к абсолютному нулю…

И каков он, в конце концов,
будет на вкус
этот осевший на самом дне небесной бутыли
винный осадок?..

1989

*** ***