Глава 4

Несмотря на то, что ему может не хватать влияния и силы других влиятельных домов Фонда, Дом Нагелей под руководством своего лидера Акселя сохранял определенную степень уважения и почтительности со стороны других, которые часто обращались к нему за советом по важным вопросам, голос Акселя за то, чтобы назначить Грейвза агентом, являлся решающим, убеждил других в том, что это хороший шаг! Однако его смерть, вызванная соглашением, которое он заключил с Хавьером, фактически лишила Дома Нагеля какого бы то ни было влияния на Траст, поскольку его наследники, близнецы Анна и Ларс не имели опыта управления и не знали, как ориентироваться в опасной политике членства. Они погибли, отравленное шампанское.

Вернувшись через город Ки-Ларго, тот самый, который во многочисленных гангстерских фильмах, где в палят, на самом деле довольно спокойный, в Маями, до этого проехали 20 других различных «киев», от Биг Торч-Ки и Литтл Торч-Ки, «большие и маленькие торчки», до Виндли-Ки, во Флориде везде добавляют «ки» перед названием населенного пункта или после, Мэри поднялась наверх помыться и переодеться к ужину, купили превосходной парной баранины и молочной свинины, и там осталась, а Петя спустился с большим пластиковым бидоном прозрачного синего цвета вниз ко входу набрать питьевой воды, чифирку замастырить, пацаны спали на полу после сытного обеда, по пожеланию хозяйки экономя на «кондишене», на полу прохладно.

— Не дом, а казарма, — Мэри осторожно переступала через храпящие тела, взглядом подсчитывая количество пустых бутылок и их стоимость, например, Шаббатий одна бутылка водки, которая, если ее вливает в себя рукоположённый священник, не спиртное, а елей и райский нектар, причастие и амрита, жидкая камфора, отведав которой, прощаются все грехи. Хотя в Америке во многих местах вполне можно кипятить для кофе и чая воду из-под крана, хорошим тоном считается полностью очищенная, но не просто, в неё кладут всякие полезные добавки, невооруженному микроскопом глазу невидимые, щелочи, кальций, йод, в стране практически отсутствует ревматизм. Стоит это не так дорого.

— Мудрите, — определил Петя.

— Вы просто хорошо не жили, — ответила жена. — Денег нет, бедные!

— Это я хорошо не жил? — муж развеселился. — У нас в СИЗО самый хороший телевизор в корпусе был, офицеры приходили смотреть, про лагерь вообще не говорю, все затягивали кроме женщин. А в Москве? Ты хоть знаешь, как едят в России?! Ты там жила?!! От чьих слов??? С рынка натуральные продукты! Это у вас фастфуд ресторан, национальный спорт стрельба, а еда «Мак Дональдс», а мы жили лучше всех. Помнишь Люберцы, я тебе рассказывал, московское Чикаго, на МКАДе в кафе шашлыки, блины, у вас такой пиццы нет, бифштексов, а пельмени? Знаешь, какие в Капотне? Богатыри, не пельмени! С водкой, у вас водку в девять утра перед тем, как сесть за руль, пьют? Ну вот! У вас даже по-настоящему своей организованной преступности нет, сутенеры да алкаши! И наколки, для нормального уголовного ума не приемлемые. Пидорам у вас срок дают за то, что на улице жопой крутят, они ж и так проститутки, зачем им сидеть в тюрьме? Реперы якобы блатные, хотя неудачники… Все иностранцы стремятся, чтобы у них были — русские жёны! Когда я имею в виду русские, говорю за СНГ, Россия, Молдавия, Кавказ, Украина, Дальний Восток, Грузия, Узбекистан, русскоязычные. У вас даже кленовый сироп хуже, чем в Канаде.

— У нас много что  хуже, чем в Канаде, — уточнила Мэри. — В Канаде хорошо.

— А почему хорошо, догоняешь? Нет американцев! Самое лучшее в Америке, — он привлёк Мэри к себе, — это ты! Есть — любовь. — Чтобы набрать в пустую пластиковую дуру, дарится один раз фирмой, щелочной водички, надо приложить выданную ей специальную карточку  к маленькому электронному табло на автомате по продаже, большому железному монументу, вмурованному в асфальт, сзади герметичному, под табло две кнопки, зелёная и красная, первая «PUSH», подача, вторая остановка «STOP», одна слева, другая справа. Под ними ниша с краном вверху, откуда автоматически подаётся в пластик вода, как только вы приложите к электронному окошку-счетчику свою карту, которую можно пополнить у продавца в ближайшем магазине «7/11» днём или ночью, по ночам Маями не спит, многие заведения открываются в 20.00 вечера, если хотите, на 300-400$, и нажмёте, ваш бидончик на 2.5L наполнится, подача остановится автоматически, рядов, табло и ниш-окон два. Слева один раз стоит 4$, справа 3$, минеральная  и грунтовая из подземного источника, по-кавказски широкий Петя всегда наполнял слева, чего жмотиться, жизнь даётся Человеку один раз, и прожить её надо за границей, в загробный мир он не верил, если бы он был, все, кто умерли, давно бы там охерели, взирая на нас сверху, сбрендили. Петя открыл нишу, которая позволяет это сделать только, если сверху приложишь карту, и табло покажет, что у тебя на ней деньги есть, перед этим заодно выбросил в мусорный бак трусы, сгнили в тропиках, что за нижнее мужское белье у американцев, одноразовые презервативы, поносил два дня, выкинул. Хотя с другой стороны, обнимать целый день такую дУлю, его член с яйцами, такую мощную гроздь, в которую вполне может вцепится, если заметит, с земли котёнок, приняв за виноград, на такой жаре любой шёлк устанет, пропитается едким мужским, вонючим потом, промокнет и загноится, сраный кусок разноцветный китайкой тряпки! В Америке все китайское или из Филлипин, даже кроссовки «Nike», трусняк исчез в железном гноме у выхода из компаунда, превратившись в мать-пустоту, Петр подошёл к металлическому бандиту, приложил к электронному прямоугольнику карту, щёлкнул дверью, поставил цистерну, внезапно из пространства услышал голос:

— Прошу прощения… Сэр! Они одинаковые.

— Кто? — не понял Петя.

— Воды! — Waters. — Позвольте? — Из единственной тени на этом проклятом солнце от козырька на будке вахтёра вышел мужчина, внешне похожий на образованного чеченца, который учился в Москве, высокий, стройный и с ослепительно белыми зубами. «Латинос, — подумал Петя, — сын испанского каторжника и мексиканской горной обезьяны.» Он достал из нагрудного кармана фирменную водяную карточку «Water card», наверху «United States Clear Water Sand Beach, лучшие пляжи из сахарного песка в Америке», шугар сэнд, сахарный песок, приложил к темному экрану над нишей справа, открыл, переставил туда пустой Петин флакон, предварительно свинтив с него синий ободок, заглушку Петя вынул.

— Зачем? — удивился (бывший?) Вор.

— Больше войдёт! Сэр, автомат один, мы обманываем.

— В смысле?  — У Пети начал подниматься нивроз.

— Одна бочка! Два отделения на три и четыре доллара, бочка одна внутри. Нет никакой разницы, откуда.

— Мошенничество!!! — И на старуху бывает порнуха, Петя разочарованно глядел, как кислородно-водородное счастье наполняет пластик, вода для нашего организма масло для машины, на 70 или даже 80% состоим из воды, ему почему-то захотелось запустить туда рыб, сделать аквариум. Чтобы им было хорошо… Развели как фраера на легальном грабеже

— Вы итальянец? Я в Италии не был!

— В какой-то степени… Обманываете народ?

—  Реклама двигатель торговли, — рабочий присел на корточки, — все врут, политики лжецы. — Он вдруг резко поднялся. — Выкиньте вашу карту в решётку, — сказал он. — Сможете? — Петр подошёл и щелчком вбросил их с Мэри «Water card» в люк канализации, запертый на огромный навесной замок. Способ подачи минеральной воды домой растворился в темноте, для эффекта Петр врезал ногой по автомату. На понты хотел…

— …и че? — Пете всегда нравились отбросы общества, особенно такие. Отщепенцы, идущие по краю жизни, проверяющие на слабО, которым от таких, как он, что-то надо, сами дикие.

— Вы красавец! — Рабочий поклонился.  — Можете сработать против, сделать себе хуже, в определённых моментах дадите фору многим, сэр. Чтобы иногда принять правильное решение, надо стать круглым дураком, я вами горжусь. Чтобы все приобрести, все потерять! Были вынуждены сюда приехать, я не прав, вы откуда? —  У царя было три сына, СССР, Америка и Африка, страны абсурда, один и тот же человек может проходить по своему делу одновременно и потерпевшим, и обвиняемым, быть полностью оправданным, получить реальный срок, чтобы играть на таких полях, надо быть способным на нестандартные поведение и решения, и от них не отступаться.

Флоридский педофил, миллиардер по фамилии Джеффри Эпштейн по прозвищу «Гад» действительно был гадом! Во Флориде Эпштейн и его адвокаты заключили сделку с федеральными прокурорами, которая позволила ему признать себя виновным в суде штата в двух тяжких преступлениях, включая привлечение лиц моложе 18-ти лет к насильственной проституции. Согласно договоренности с прокуратурой штата, Эпштейн отбывал наказание под стражей у властей округа, а не в государственной тюрьме, такие дела, Эпштейна перевели в тюрьму строгого режима округа Палм-Бич, у него режим был совсем не строгий. По просьбе адвокатов развратник был помещен в Т-образное общежитие, помещение, предназначенное для заключенных, которые должны содержаться от других отдельно, договорились, что заключенный заплатит сотрудникам службы безопасности, которые будут присматривать за ним в этом «ранее не укомплектованном жилом блоке»: на «больничке» Эпа сидел один. Следующим шагом стало участие в Программе по освобождению от работы было привилегия, предоставленной ему по усмотрению офиса шерифа, все сотрудники которого получили официально как помощь от Эпштейна 128 000$, по факту в разы. Один дом Штейна в Нью-Йорке на 71-й улице стоил 88 лямов американских, идеально под посольство. Хотя заключенных, освобожденных от работы, обычно не сопровождают помощники шерифа, за педиком повсюду ходил капитан Барбера, оберегая, 12 часов в день Эпштейн мог оставаться на свободе. Один из помощников шерифа написал в Конгресс рапорт, что за дела, обратился за разъяснением, ему сказали, ваша работа заключается в обеспечении безопасности Эпштейна.

— От кого?!! — возопил частный ирландец в высокой синей фуражке.

— От всех. Не дай Бог, с Эппи что случится! — Помощники шерифа, которые следили за ним, были обязаны носить костюмы, сшитые по дизайну заключённого, и приветствовать его по прибытии римским жестом, свидетельствуют  документы. Во внутренних отчетах по Программе освобождения от работы помощники шерифа часто называют Эпштейна «клиентом» или «мистером Э.» Двое основных помощников шерифа называли его Джеффри. Начальник Службы исполнения наказаний Флориды по фамилии Гаугер (из немцев) назвал Эпштейна «образцовым жидом» и отрицал, что ему были предоставлены необычные привилегии из-за его состояния или связей с такими влиятельными фигурами, как Дональд Трамп, бывший президент Билл Клинтон и британский принц Эндрю, просто занесли, мог бы любой, чье богатство требует особых мер высшей предосторожности. Через много лет Эпштейн покончив с собой в другой тюрьме в Нью-Йорке, где «не договорился», темнокожие заключённые обещали прочистись ему дымоход каждый день, заставлял насилуемых им мальчиков и девочек выходить из Замка ужасов, в котором запирался с ними неделями искать на вокзалах и стоянках себе подобных, приводить в Дом страха новых узников сексуального заточения, помогала другая извращенка, дочь английского газетного магната, дали 20 лет.

— Никогда не угадаешь! (You will never know.) — Петя посмотрел его права.— Раньше где жил? — Возможно, слегка отступившийся, не понимающий нужной обстановки.

— В Форте-Лодердейл! Слишком большие цены, сюда подался, оказался в тисках нищеты. Разве это жизнь? Надо, чтобы удача гонялась за тобой’ а не ты за ней! Мы отверженные. Читали, ВиктОр Гюго? Жан Вальжан?? В нашем роду креолы! Ножи и танго, — рабочий произвёл в воздухе рукой боксерский удар «джеб» по-колхозному, как Дацик. Накинул. Прилетает сверху, защиты нет, только уклоняться.

Потом стал с Петром суперкорректным, отошёл подальше, как-будто Петя весь срок находился на карантине, не решались поднимать в общую камеру, станет отрицательно влиять на заключённых. Креол не знал, в той стране, откуда прибыл этот слегка отмороженный любитель фильтрованной воды,  знания, получаемые на зонах полностью равносильны преподаваемым где-нибудь в Западе в университетах, не провинциальных, а элитных Кембриджей и Оксфордов, попробуй, напиши хорошую маляву, это вам не комиксы. Которые и есть основные домашние задания в самых престижных вузах США, сами американцы называют «школа», продолжение средней, в нашем понимании высшего образования в Соединенных штатах нет, профессионально-технические училища, при этом — узконаправленные, пианист в Центральной американской консерватории в Нью-Джерси, штат Нью-Йорк не сможет и не будет иметь право вести сольфеджио, не знает, что такое, физику не знакома химия и алгебра, компьютерщику элементарные принципы работы электричества, мастер холодильных установок формулу H2O, американцы признают только «да» и «нет», ничего смежного, никаких полутонов, чтобы стать миллиардером, нужно знание 1+2 будет 3, поэтому именно Америку выбрал Петр, английского не надо, достаточно жестов, главное, плати за все честно, будь проще. Было бы, и что толку, безработица, после выпуска, найти себе хорошее место реально только по знакомству, самая престижная профессия в стране сантехник, всем нужны, финансисты, юристы и врачи безграмотны. И писатели, Хемингуэй учился у Толстого.

— Я сам Вальжан,  — сказал Петя. Как-то раз Армян долго убеждал его, главный герой бессмертного романа армянин, Вор ему сказал, цыц, квазиморда. —  Что в охранники не пошёл? — Для себя Петя уже решил, главное, что он белый.

Крепкий, рослый, дороги знает, по глазам внутреннего баланса с собой давно достиг, не суетится. Купит себе костюмчик в год, так и хватит, не то, что его панаголовцы, того и гляди, отчебучат что-нибудь, только держись, всё-таки хорошая страна, спокойный народ, давно примерялся, ещё с «Копейки», ИТС особого режима N1, уральский федеральный университет среднего образования имени первого президента России Бориса Ельцина с зачётными временем обучения в восемь лет, можно больше, если хочешь повысить градус на аспирантуру, раскрутиться. Зимой такая кижа снега выпадает, не пробредешь, подъем в пять утра, целый день темно, в том краю пироги делают с кислым молоком, сыр домашнего производства загнетут камнем, в погреб поставят, пиво в больших кадках. Снизу отверстие, оттуда цедят, фильтром закрывают… Лисы в полнолуние выходят из леса, завивают жгуты соломы, опутывают ноги овец, когда лёд встаёт, забереги чистые, гладкие, палкой стукнешь, видно, рыба идёт, переворачивается, плывёт спокойно, палка из березы вытесана, из сука выколота, как рука, рыбы столько, все кишку набивают, кормят друг друга через силу, потом она в кишках гниет, сполостивается. Лучше простой «биг мак» здесь, чуть-чуть помажешь водкой, картошку «фри» томатным приправишь, в топку кинешь, ледяной «кока-колой» запьёшь, и соколом, так только, иногда пердишь.

— Прррыыыысссс… — Разными путями хаживать по миру можно, а не только нашим,, — сказал Петя,  — точно с нами хочешь? Назад дороги не будет! — Пацана о6 понимал, сам был молодой, казалось, что только один их путь правильным и выходит. Самым лучшим, единственно верным. — Я тебя услышал, — добавил он, — сам был таким, как ты. — К теме о прослушке, даже если подслушаете разговор двух ВорОв, поймёте мало, собеседники они, а не вы, лишь подслушать.

— Ну да, — одернете вы меня, — вам только и дай воли, что постращать! Лучше меня знаете, что человека поманить надо в прекрасное далеко, загорится. А вы куда —зовёте? В морг? На кладбище?? В изолятор???  Так мы все там будем, не минует и стремиться ненадобно, момент. А как оно того будет, никто не знает, может, и не нужны нам ваши ВорЫ? — Мы, читатель, никуда не зовем, заруби себе крепко-накрепко (и звать не будем, попомни)! Ибо нет такого места, в которое тебе идти должно, кроме, как к девяти утра на работу, равно, как и такого, куда идти не следует, живешь без «понятий», броди везде хоть в юбке. Мамка брюхатая куда угодно идти может, да только дитя ее на одном месте остаётся в животе, так и ты, пассажир и есть, перед начальством на жопе ездишь, подсиненных с лагерей опасаешься, подчинёнными помыкаешь, жены боишься, дочь скажет что, молчишь, какие стрелки?Работай и делай мировой еврейский капитал ещё сильнее, ты ведь это делаешь, проехали, евреи, они сами в крайнем случае, за них идут не-евреи, что смущает мусульман, этнос один, деньги нет.

Вас куда ни целуй, говно везде, куда бы шли, не придёте и не продвинетесь, кесарево! На роду... Одно запомните навсегда, мещане и жлобы, мошну свою набивать в жадности ненасытной поперек массового убийства много хуже выходит, «Уголовный кодекс» не все помнит. Почему так? Потому, что жор, жрете вы, напитание духа вашего бессмертного желанием плотским. Похоть! Зависть желание плотского, и любой смертный грех намерение погубить дух свой есть, именно плотскими нуждами его напитывая, обрекая его в посмертности на муку вечную и неутолимую, от того грехи смертные, имя Дьяволу гедонизм, города ваши, места, где живёте, — лагеря смерти. (Человечество обречено.) Центр любого крупного города Освенцим, посмотрите, кто в тех дорогих квартирах живёт — в наших квартирах, своё берём… — на чьи куплены (за редким исключением типа актёра Збруев на Малой Бронной, расселили дом арбатский)? Не только потому, что накажут адом вас потом за них, а потому, что по смерти своей проклятием станут для вас, ваших детей, таких же ****унов, ибо не может ваш дух жить иначе, чем одним только желанием плотского, а не Людского. Затем и сказано, что коли не варят каши такой в царстве воровском, мученическом, что привыкли вы кушать, то и не лезьте! А в убийстве все зависит от мотивации и отречения. Сантехники в Нью-Йорке две плиты в подвале подняли, трубы чинят, там и уроют без лишней суеты. На что пацанам суета-то?

— У меня к восьмичасовой неделе гадливое ощущение уродства. Я ее давно высрал, лучше вашей тропой ходить бандитской, проторенной, чем вытаптывать свою, в резульате баш на баш. Заново изобретать (велосипед)? — Американец был очень рад.

Разные пути ведут в криминал! Можно праведником туда прийти, святым, а можно и грешником. Можно в силе большой быть, чемпионом спорта, а можно в слабости отчаянной больным наркоманом. Можно злом быть полным, как Сильвестр, а можно и добром зваться, как добрые грузинские ВорЫ. Можно до этого среди десятков Людей быть, все знать, а можно и отшельником-маньяком, все равно к наилучшему началу в той жизни прийти можно, высот достичь, лишь бы одно выходило, чтоб дух преступный над мыслью своей восцарствовал безраздельно, туда всем Путь открыт, от тюрьмы не зарекайся! Вот и выходит, что многие, коих злом называют в обычном социуме, в воровском царстве благодатствуют блаженно, благополучно, ибо духом своим много крепче простых обывателей, а многие иные, кого боготворят рядовые фраерА, в нем муку принимают великую, ибо мыслью своей тленной лоховской остались сильно отягощены. А вот тем, кто на себя руки наложил в колонии, ведут к нечеловеческому страданию их сокамерников, претензии будут и те, и те, примеров много. Что это за хата, где равнодушно наблюдают, как ее обитатели досрочно сами заканчивают свой срок? Это же их дом! Дома разве гадят? Смотрящего надобно за это откастрировать, этого бугомарного букашечку ведь сварили? Сильно маялся! За тщедушность души расплачиваются в заключении неправильные арестанты неоткупно. Почему кончают с собой камере? Утопиться хочется, а воды за триста вёрст вокруг нет, сушь кругом.

— Сам ничего без моего ведома не делай, уговор? — Здесь тепло, на юг сплошные болота. Закрепится ли их союз… Как знать, с Мэри он обрёл особую близость, Петя вспомнил Цыгана.

— Но коли и по-нашему Пути идти будешь, не проси у нас ничего для жизни полосатой своей, не дастся тебе! А когда и впрямь для духа воровского жить зачнешь, постигнешь сполна, что просить нечего, ибо нету у тебя нужды ни в чем более кроме пайки. Птице вольной немногое в жизни земной надобно, мы и тут на свободе, в чем дух зануждается, когда будто птице этой уподобится, время кончится, на волю играючи воспарит? Вот и живи для того, в чем снова по заключению нуждаться станешь, тогда легко и радостно тебе будет, как во снах, когда отрываешься ты от тяги земной и летишь вольною по небу. Только радость эта бесконечной может сделаться для духа твоего, если будешь весь его отдавать ВорАм. А кем долгота жизни в тюрьме задается и продлевается, говаривал я уже, принципами. Завтра, допустим, ты выходишь, Люди просят, надо раскрутиться, надо крутиться. Хоть на «больше», остальные вообще не ВорЫ. И им от нашего стола не харчеваться, и нам от ишнего не вкусить будет. — Покойный бы его понял, ушёл потому, что устал в бессилии, победили коммерсанты, за 230 «бмв» один нефтяник из Грозного корону себе купил, кроме Арсена, промолчали зоны, и Узбек сказал громко:

— Маму их всех сикким! — Поэтому и принял, а что у него самого, положенца этого? Медаль «За Отвагу», повышенное давление и в трёх местах прострелянное легкое, это — справедливо? Поставишь у укор ВораМ  новой формации:

— Это дело вашенское, какой-такой новой, Вор всегда один! — Скоро вы у нас одни будете, крысы хуже пидоров, коммерсанты сук, те хоть кровь за Родину в штрафбатах проливали, Толя Москва, за что Варшава его простил, вы в своём Дубае и Стамбуле дорогой виски любите. Натуральный… С чем приедете к нам на стрелку, с тем и останетесь навечно, не приедете, в Эмиратах ловить будем, в Греции, Испании, далее везде, подняться надо немного, горшей намолотить, будет вам — судный день. За всех, кто юдоль свою честно терпит за колючей проволокой в России и не только, всех найдём, Кривошеев, Сибиряк, Блондин, Аваз, Пика, Игорь «Стрелянный», смерть вам, Наше Дело. Цель отъезда Петра и была в этом: уйти в тень, заработать капитал и уволить навсегда из рядов бродяг крыс и коммерсантов, кем бы они не были. Жертвуя собой, чёрная магия ему поможет, хотя какая чёрная, магия одна, как ее применять, какими руками, можно наркоз снять боль, а можно трупный яд.

— Вы в Маями давно? — Джеки заставил Петра подтянуться в «сюда». — Видите, что творится? Живым бы остаться, что там кого-то охранять! — Петя улыбнулся. Кого сам Цыган не любил, с мертвым телом, считай, калякал, много чего ему поведал, краеугольные камни мира воровского, скрижали составления списков старших, тонкости проведения сходки, что такое сухой «чёрный ход» и что такое мокрый,  Дищука не покидало особенное чувство, слушаешь его, слушаешь, а сам чуешь, дела ему до тебя никакого нету совершенно! Уразумел ты Слово его, ну и уразумел, неси Людям, оживляй с ним, что хочешь. А не уразумел-то, живи, как прежде, оберегай хозяйское, своё, как говорится, порядочно без Людей. Рабочий приглянулся, к нему с уважением, понял, что приезжий лучше него этот знает. Даром, что эмигрант… С таким рядом согреться можно, грани не переходит, а смотрите, какой взгляд, обожжешься до кровавых волдырей. Колдовской взгляд какой-то, странный, у шаманов «вуду» такой, в городе много гаитян. В голове опустело… звенит колокольным… Внутренности будто вынули. Ног не чувствует… Иначе видит этот русский коллективной американской воле, иные дела творит…

— В карты играешь? — Мало кто знает, что на встрече в Будапеште в 1996-ом году, где делились основные активы солнцевских и ореховских в том числе и по ЗАО «Киев-Донбасс», о котором так любит говорить Лёня Длинный, где присутствовали такие фигуры, как Сергей Михайлов, Ося и Семён Могилевич, был и Вова Булочник. Вове в Лианозовских банях Камбала по затылку так вмочил, хоть бы хны! «Его Ступа (Ступеньков — А.) бил смертным боем на кикбоксинге, ничего не чувствует. К врачу пошли, у него лобные кости черепа от рождения на 1,5 см толще, чем у всех,  Вова Камбале говорит, ты чего? Мы ж друзья, а Мясной Усатого задушил.» Владимир Захаров, «Записки киллера». «За 11 лет в блоке 9/1 потратишь любые деньги, вышел, пошёл в такси. Гусятинский рассказывал, Вову в Питере на следствии следак спрашивает, если они такие, впервые узнал про Ореховский ОПГ, что ж ты этим монстрам служил? Отвечает, а у нас все монстры были, вампиры. В «Крестах» устроился баландером, в обед зеки отбегали от кормушки, спасибо, не надо. Улыбался сильно, не для слабонервных, не последний Человек в криминале Владимир Грибков был!» АСТ «Прогресс», 2001.

— Раньше играл, сейчас почти нет, а с кем? Никто не шпилит. — Так что калибр Вовочка всё-таки  имел  немалый. Земля пухом, настоящий был людоед, сколько у него цветов на могиле, пол-Москвы не ровно дышит, у Япончика столько поклонниц не было.

— Все нормально, ты не крыса! С Мэри будешь ездить 40$ в день, — как и негр, креол ему поверил. — Меня разгрузишь, хоть займусь делом. Разрешение (на оружие)? — Рядом трещали пацаны.

— Я сейчас тоже тяготирую к Америке, — сказал Шаббатий. — Имею такую мысль.

— У нас на зоне, — поправил его Разбойник, — говорили, тягую. Тягую к чему-либо, тягу ощущаю, как украинцы, дякую. Тягую к чему-либо! Северный диалект блатного языка, чудесный, не спешите, господа, ругать Север, он бескрайний, сперва поухаживайте за деревом, потом кривитесь, яблоко кислое, слаще мёда показаться может, были там такие реальные пацаны, оставались в Коми с ВорОм Пичугой навсегда, между прочим, усиленое питание и с прогулки в двух бушлатах, обратно уйти можно, если температура ниже -35, крикнешь конвоиру. Некоторые гуляли по два часа, тюрем по белу свету пруд пруди, а здоровье одно будет, всем не распушишь.

У охраны в радость пошутить над Людьми, которым от этого ни плакать, ни смеяться, можешь, например, вагон «акм» достать, Люди любых перемен жаждут, если бы смогло им, воровская воля к себе привязывать, ментовская привязанными быть, куда, служивые? А только не нуждаются ВорЫ в ментах, а «нуждают» их, многие брюхами повернуться, воровского не вызрят, только  «городское», обычное тюремное. Жизнь слабит того, кто в ней нужду имеет, а какая у ВорОв жизнь, отсидеть, встать и выйти, разве будет убиваться по их отсутствию масса? Это им худо станет, что братвы нет с ними рядом, станут искать новую, братве — нет, уйдёт с зоны Вор, и не вспомнят больше, будто бы и не было, освободятся, мир перед ними осветлится, пойдут на работу мужики, сидели, потому что схватили, а Вор всегда станет что-то делать, чтобы вернуться назад, воровать и сидеть в тюрьме, позволено и положено. Одного перед тем, как принять, спросили:

— На дачу часто выезжал?

— Нет. Никого не вывозил. — Часто убивают на дачах, явка обязательна.

— В выходные? Где был??

— Дома сидел.

— Почему? — Собеседование вёл Вор с погонялом Нямням.

— Природу не люблю, все на дачу, Москва пустая, тихо, спокойно даже если жарко! Сижу в пустой квартире, читаю. До понедельника. Потом я трудиться не люблю, все время надо что-то делать. Украли, пошли в магазин, или магазин домой подломили и покушали, что нам эта картошка. Девушки опять-же, там комары…Надо куда-то ехать, сначала туда, потом обратно, зачем? Как тараканы снуют туда-сюда. Посадили на кухне свои жопы, вот и сидим. — Сделали подход! Если воздух не любит, гнуть спину, без цели двигаться, хорошо переносит изоляцию, и в одиночке будет спокойно. Запомните, законные ВорЫ, настоящие жили не коллективны, на массовках из не встретишь. Вспомните «Человек со шрамом», смерть дело одинокое. А делом кады станет Слово воровское, то и прозреешь, не надо изо всех сил идти к званию, шапка это тяжелая, такая, шею себе свернёшь, если головой крутить будешь, надели на тебя корону, гляди вперёд до конца, обернуться не получиться, снять с себя трудно, только наклонить, упадёт сама. Верно и другое, смотришь, тот или этот Вор долго в отдалении большом от братвы был, а более всех вместил, те, кто стояли рядом, ничего и не услышали…

Потому что Слово ВорАм дадено, и не всем его под силу услышать будет, как зазвать к себе его оттуда, с их темной стороны, попросить, чтобы дал совет? Не легко, далеко не всякий их законы знает, явить может, но если по силам, то почти любого, найдите близкого ВорА, его родственника, договоритесь, ВорЫ перед вами покажутся, одна беда, говорить с вами не захотят, пустой базар да ладанки курить для них роскошь. Если скажут, как будто через силу нехотя отделаться, играют роль, а то и вовсе выслушают, повернутся и уйдут, повиднее будет, кто вы и что. А чего их мутит, не скажут тоже, словечком не обмолвятся, как быть? За что сидите, интересует мало, «делюга» для подельников, как по ментовскому судить, вроде бы одно делали, если по воровскому, разное, судит пусть судья. Не старайтесь их удержать, озлобите, думайте, как и где вам пофартит, с кем замутить, ответы получите, интересу вашему посодействуют, посмотрели, станет легче, с идеологами преступного мира общение, как правило, невербальное, малоинформативное, не политики, мыслят безопорно, отражая ту или иную ситуацию не по клише.

Ещё, чем больше звать будете, тем меньше ожидайте и не спрашивайте, когда, надо будет, сами вас найдут, снизятся и поставят в курс за что нужно, набрать очки себе захотите, нажечь  свечей, ничего не откроется. Не хвалите их, дяденька, какой вы хороший, жену за справный борщ хвалят, авторитетам похвальбы ни к чему, станут с вас спрашивать ещё более сурово, такие. Берегут братву должным образом, мельче Люди с каждым поколением, животы надуты, внутри черви, скажут все, рассудка могут лишиться, весьма зло поприще ВорА, а если по миру Слово, сказанное им в тайне, пустят, то и жизни, даже для Петра его статус навечно остался точкой невозврата, сняли (или приостановили), золоти копыта, увели  «прошляки», майор, зато ничего ему не сделается в целости и здоровье. А иначе, скажите, как себе смерть желанной создать?

— Ты глазами-то не хлопай, — сказал Петя Джеки. — Иди в дом. Познакомься! Английский у них простой, говори медленно. Со священником в пару не вставай, забудет, перестанет себя сдерживать, контролировать, в голову попадёт, отвалится, или оторвёт руку, ногу. — Джеки понял, сильный, понятно. Если кто святым отцом станет, горе будет ему великое или счастье без среднего, у другого душа окаменеет, чтоб священник плотью смирился, сделал ее покорной, требуются годы. Вон как трубку курит из бороды, Распутин, чародей,  маг, где ему начало, другим конец.

Боксёр в зале метался на скакалке от стены к стене, его уродливо вывернутые плечи ходили ходуном, тяжело дышал, глаза густо налиты кровью, на губах белые хлопья. Перед Роберто развернулась картина полного безумия, на которую было тяжело смотреть, все спарринг-партнеры его водителя лежали навзничь, кто на ринге, кто вне его, как кегли, вернее, как спущенные воздушные шары, из которых страшная сила скачала воздух.

— Шесть нокаутов,  — объяснил Боксёр.   — Атаковал их по одному!  — На мгновение его плечо Боксера отошло, открыв дону расплющенное ухо. Стоны нокаутированных шипели и пенились в ушах Роберто, он окаменел в растерянности, не зная, что сказать.

— Они… живы?

— Вроде, — на секунду мелькнула широкая, сутулая спина. Роберто подошёл к одному лежащему, наклонился, сжал кулак, больно ткнул им его в скулу, чтоб пришёл в себя, каменщик со стройки, почти до слез, «кукла» пошевелилась. Когда Боксёр вышел из душа, обмотавшись по пояс полотенцем, Роберто стоял у стола, навалившись на него локтем, на первом этаже было пусто. Краснота глаз Боксера спала, на губах больше не вскипало, и только сплошные зрачки глаз все ещё скрыто выдавали его безумие, от боя не отошёл.

«Когда окончательно успокоился, поедем куда-нибудь поедим, — Роберто подумал, на вид не даст ему больше сорока, 55 лет, предельный возраст. — Жизнь будто явь выходит! Маешься, маешься, в сонную ведёт от случая к случаю, к ещё большему. Заснёшь, можешь никогда не проснуться, ну так не хлебай, раз не солоно, никто не неволит.  Устрани полковников, Петю с Мэри и его бандой, Боксера, езжай домой, Нью-Йорк город хлебный, отсидишься, как мышь в норе, как-нибудь протянешь. С позором, но не в гробике, видишь, как оно выходит! Заказные убийства тебе не ринг, смерть не бывает ни другом, ни врагом.»

Итальянец прошёл бесконечные испытания, суровые, рисковые, иногда смертельные, но сейчас его подкосило, какой сильной мафия во Флориде бы не была, с Трастом ей не справится, Аврору уже убили. Петю им скармливать не хотелось, неплохой, значит, Шутова, он набрал номер телефона, его взгляд столкнулся неодобрительным прищуром Боксера.

— Не волнуйся! С Августом соедините, пожалуйста, спасибо! — Смерть сама и есть сила, особенно если на другом конце провода сам Дом Медичи, который с ней всегда был на «ты». Хорошо, что Боксер остыл, а то начал бы завтра драться с Луной и Солнцем, если бы не победил, наверное, жить не смог бы, издох от ненависти прежде всего к себе, вошёл в азарт, вспомнил прошлые бои, не стоял бы возле него, не поверил, очевидец. Чтобы так лупить, целый век в спорте прожить надо, терминатор, машина.

— Как оно им было? — спросил Роберто.

— Представьте, что на вас наступает что-то такое, что вас в сто крат сильнее, неотвратимое со всей неумолимой? Вам бы и остаться, но не по плечу. В конце стали бегать. Всегда готов, если что, избить! —Спортивное психическое расстройство.

— «Худо тебе будет, больно тебе сделается, страх великий одолеет, адовы муки настанут, но терпи, уважай закон нашей омерты», — процитировал Роберто. Боксёра старший «подсемьи», ответвления клана Гамбино взаимно уважал, хочешь стать капо, сначала стань Посвящённым.

— Бонжорно, — сказал в трубке низкий, вальяжный голос, приличный баритон. — Чем могу помочь? — Дом Медичи явно являлся первым среди равных, а его глава Август явным лидером. Действительно, хотя все решения о Трасте выносятся на голосование, чаще всего проходят через этот Дом, хотя многие семьи выступали против концентрации власти, которую Медичи приобрел в Трасте, на протяжении большей части истории у них было мало средств и возможностей эффективно отстранить их семью от власти. И наоборот, несмотря на огромный авторитет и влияние, обусловленные статусом его Дома, Август всегда жаждал еще большего, небо предел, the sky is the limit. На самом деле, он надеялся устранить другие семьи из Фонда или заставить их поклясться в абсолютной верности ему, своему руководителю. Для достижения этой цели, работая с Домом Васко и агентом Грейвзом, он не так давно привёл в действие многолетний план по передаче Фонда под полный контроль Дома, Роберто об этом знал, а Август про «Корпорацию убийств», которую решил сколотить инфернальный русский, то ли тоже дон, толи капо. Роберто заметил, Боксёр куда-то улетел, глаза хоть и смотрели на него,  будто ничего не видели, так бывает, когда кто-то  ушел в себя. Правильно он сделал, что поручил убийство конкурента по виноделию не ему, а Пете.

Конец четвёртой главы