Махорка

Какая славная махорка!
И кашля нет!
Горит зажжённая конфорка
И чай согрет.

Курю и бережно пускаю
Кольцо в кольцо.
Потом довольно протираю
Лоб и лицо.

Привиделось. Невольно  вспомнил
Прошедший май:
По улице, на верх подъёмной,
Звенит трамвай.

Вдвоём на этом перекрёстке
Шли налегке:
В твоих глазах играли блёстки -
Рука в руке.

Я спал, на время умирая,
И снились мне -
Огни ушедшего трамвая
Там в далеке.

Пустого чайника стенанья
Мой сон будил.
И пепел воспоминанья
В руке остыл...

"Боль слишком хрупка, чтобы выставлять её напоказ"

Когда я писал «Махорку», мне хотелось не рассказать историю, а показать, как мгновение быта становится дверью в бездну памяти. Я сознательно не стремился к высокому слогу: напротив, нарочитая простота — махорка, конфорка, чайник — была нужна как рамка, в которой чувство обретает особую остроту. В символизме ведь вещь не просто вещь: она знак, проводник. И я хотел, чтобы именно через эти будничные детали читатель ощутил, как сквозь обычное проступает вечное.
Мне было важно не кричать о своей боли, а спрятать её за спокойными жестами: курю, пускаю дым кольцом, протираю лоб. Это и есть моя маска — не для того, чтобы скрыть чувство, а чтобы не разрушить его пафосом. Боль слишком хрупка, чтобы выставлять её напоказ; она живёт в тишине, в едва заметном движении. Поэтому строка «Потом довольно протираю / Лоб и лицо» звучит почти буднично, но в ней — усилие человека, который старается держаться. В этом и есть принцип «рыдающего клоуна»: лицо спокойно, а внутри всё дрожит.
Я искал способ соединить временное и вечное, и нашёл его в самой природе памяти. Сон стал для меня пространством временной смерти: «Я спал, на время умирая». Это не метафора ради красоты, а точное ощущение — когда засыпаешь, ты на миг выпадаешь из времени, и именно в этой паузе прошлое становится видимым. Огни ушедшего трамвая — не просто городской пейзаж, а символ уходящего счастья, которое ещё можно разглядеть вдалеке. Символистское зрение как раз и состоит в умении видеть не только то, что перед глазами, но и то, что уже ушло, но продолжает светить.
Особое значение для меня имел образ дыма и пепла. Дым — это движение, исчезновение, дыхание времени; пепел — след, остаток, память. «И пепел воспоминанья / В руке остыл…» — в этой строке я старался слить быт и метафизику так, чтобы они перестали быть разными слоями, а стали одним целым. Пепел в руке — это буквально то, что остаётся от сигареты, и одновременно — осязаемый след чувства, которое уже не вернуть. Для символиста важно, чтобы знак был вещественным, ощутимым: чтобы вечность можно было подержать в ладони, пусть и на мгновение.
Звуковая сторона тоже была частью смысла. Шипящие и сонорные звуки в строках про махорку и дым создают эффект текучести, словно воздух наполнен тонкой дымкой. А резкие, чёткие «трамвай», «вдалеке» работают как внезапный звук, который вырывает из полудремы и напоминает: прошлое уходит, и его не догнать. Так рождается музыка стихотворения — не из красивых слов, а из контрастов, из того, как тишина комнаты сталкивается с шумом города, а настоящее — с воспоминанием.
В работе над этим текстом я вспоминал символистскую традицию, где город и движение (как у Блока) становились знаками судьбы, а вещь — проводником тайны (как у Брюсова). Но мне хотелось уйти от пророческого пафоса и холодной отточенности: я искал интонацию тихого признания. Пусть это будет не манифест и не заклинание, а шёпот человека, который вдруг понял, что самое важное уже случилось и теперь живёт только как воспоминание.
Временная структура стихотворения для меня была такой же важной, как и образная. Настоящее — комната, махорка, чайник; сон — граница между мирами; воспоминание — возвращение к счастью; и снова настоящее — пробуждение и осознание утраты. Круг замыкается, но он не радостный: в финале нет надежды на возвращение, есть только признание. И в этом признании — своего рода очищение: боль становится ясной, когда её называешь.
Для меня это стихотворение — о том, как память удерживает то, что время старается унести. Вещь становится порталом: прикурив, я не просто вдыхаю дым, я открываю дверь в май, на перекрёсток, где мы шли рука в руке. И пока я вижу эти огни трамвая вдалеке, прошлое ещё не окончательно ушло. Но когда пепел остывает в руке, приходит тишина — не пустота, а спокойное принятие.
Если читатель, прочитав эти строки, вдруг остановится и услышит тихий стон остывающего чайника, заметит, как дым уходит в воздух, и на миг увидит перед собой огни уходящего трамвая — значит, слово сработало. Значит, сквозь будничный предмет проступила вечность, а сквозь сдержанную интонацию — живое чувство. В этом и есть магия символизма: не придумывать чудо, а замечать, как оно уже есть — в махорке, в кольце дыма, в остывшем пепле, в далёких огнях.