Мелодия

**Внимание: имя и место действия изменены в целях сохранения конфиденциальности**

Дождь, что заглядывает в окна души, барабанил по мостовой, множа лужи до неприличия – дешевые зеркала, отражающие ускользающее небо. Прохожие, словно пешки в его мокрой игре, суетливо дергались в поисках крыши, словно мотыльки, вспугнутые светом. Я стоял у окна, вдыхая сырой запах мокрого асфальта, когда легкое, почти призрачное прикосновение прервало мою меланхолию.

Аннелиза. Она стояла там, промокший ангел, чьи волосы, прежде тщательно уложенные в небрежную спираль, теперь слиплись и темнели от влаги. Каждая капля, стекающая по ее лицу, казалась крошечной слезой. Если бы не глаза… в которых плескалось знание, она была бы просто трогательной, как потерянный котенок. Но эти глаза… они притягивали и отталкивали, обещали откровения и таили угрозу. "Ночью, после нашей встречи", – прошептала она, и голос ее был тихим, как шелест крыльев бабочки, – "я услышала мелодию".

И только тогда я заметил ее ношу – эту неуклюжую, темную фигуру за ее спиной. Виолончель. Инструмент, так сильно напоминающий женское тело, спящее под плащом, инструмент, способный на сладостные муки и оглушительное молчание. "Я хочу показать её Вам", – добавила она, и в этом "показать" звучало нечто большее, чем просто музыкальное представление.

Она играла, а я зажег сигарету, наблюдая, как дым, этот эфемерный двойник моей собственной души, растворяется в сумраке комнаты. Мелодия расцветала, проникая в каждую клетку моего существа. Она заставляла смеяться и плакать тихими, непролитыми слезами, обнажая те уголки моей души, которые я старался хранить в тени. В ней была надежда, набегающая, как приливная волна, мощная и неотвратимая, но неизменно разбивающаяся о рифы реальности, отступающая, чтобы вновь собраться с силами и обрушиться на берег. В этой музыке я видел себя. Всю свою жизнь. От первого, смутного воспоминания о солнечном дне в саду, до последнего, горького вкуса разочарования.

На этот раз я не заметил ее ухода. Книга на столике - обложка, запыленная до шероховатости, она прикрывала томик стихов, купленный в букинистическом раю на набережной Сены. И там, небрежно, детским, почти каллиграфическим почерком – "Я приду еще".