У болота, у крайней опушки

У болота, у крайней опушки
я курок под берёзами взвёл.
Чёрный лось заметался в ловушке,
надломив синий воздух, ушёл.

Промочил я глаза горьким дымом,
а когда разошёлся туман,
весь от страха до кончиков вымок:
предо мною стоял мальчуган.

Может, ствол был с сильнейшей отдачей,
проревел, как медведь: «Твою мать!»
И услышал: «В деревню Казачью
по тропинке рукою подать».

— Кто ты, парень, с большими глазами?
Как деревню назвал, стервенец? —
Он ответил простыми словами:
— Михаил я, родной твой отец.

Сон смешал на ладони с морошкой
и беззвучно мне задал вопрос:
— Как ты жизнь-то прожил, понарошку?
Или нет? Так ответь мне всерьёз.

Рассказал, что свалилось на плечи,
словно вышел в бесплатный эфир:
— Жизнь моя прогорела, как свечи
под иконой войны и сквозь спирт.

— Промахнулся ты с выстрелом, видно,
чёрный лось хорошо закружил.
А в любви мне скажи, очевидно,
может, кто-то тебя и любил.

Улыбнулся в ответ, промолчать бы,
про любовь не кричу — не беда.
Если ей не пою дифирамбы,
значит, был при любви я всегда.