Западня

Женщина, любившая поэта,
гневно ему в личку пишет: «Эй!
Я тебя любила не за это,
что же ты наделал, дуралей?
Мандельштам и Бродский, между прочим,
до таких не падали низин...»
А поэт всего-то стал рабочим
на заводе гусеничных шин.

Он бы и не стал мозолить плечи,
на станке б точить не взялся жесть,
но платить за хату стало нечем,
в хате стало нечего поесть:
не по месту честная газета,
где глаголом жёг он злобу дня,
втихаря прикрыта, и поэта
нищеты объяла западня.

Ладно бы он жил ещё в столице,
где непыльных досыта работ -
а в родной провинции убиться
легче, чем пойти не на завод
никому не нужному поэту,
мастаку возвышенных структур.
Не было в провинции и нету
для него зачётных синекур.

Что и говорить, такое время:
все мы стали лишними слегка -
а поэтов ветреное племя,
так и вовсе мимо большака.
Раз уж ни балладой, ни сонетом
хлеба не добыть сегодня впрок,
не пеняйте, женщины, поэтам
за мазут и сажу между строк.

Да, всё меньше песен в их тетрадях,
но ведь вы и сами не шантан:
кто из вас сейчас Марина Влади,
Айседора кто из вас Дункан?
Всех нас осекла и надломала
будней прозаическая течь
(это не смогла бы и Камала
в случае избрания пресечь).

Мандельштам и Бродский были правы:
доля стихоплётская горька.
Не снискать любви земной и славы,
брызжа мутным потом у станка.
Но зато за гранью потной мути
сам отец небесный скажет: «Сын,
ты хорош был даже и в мазуте
на заводе гусеничных шин!»