Цирк

Цирк. Вечер. Спектакль. Ненастья.
Именно так проходили все дни.
На лицах актёров не было счастья,
Но были улыбки для зверской толпы.

Во время показа у каждого маска,
Каждый играет какую-то роль.
В обыденной жизни у них незадача,
Грим на лицо, иль колпак деловой.

Но зачем же морока за рамками цирка?
Ведь нужно привыкнуть к новой системе.
Их жизнь здесь ради других, ради чужих впечатлений,
Они такие же как этот стих, прописаны для выступлений.

Манеж цирковой или первый круг ада?
Скорее к второму склонялись актёры.
Одиночная скорбь, для них это отрада,
В каморке, которой завешены шторы.

Дома бывали они не так часто.
Директор твердил им вечно одно.
— Цирк второй дом, ваш ночлег, ваше счастье.
А все молча в ответ лишь трясли головой.

Конечно, многие были тогда не согласны,
Но плётки боялись в том здании все,
А в мыслях у них был вопрос на счёт счастья,
Значения слова для всех в небытие.

— Так зачем тогда говорить его вовсе?!
Заведующий знал, это нам не подвластно!
Но будто смеялся, с лиц наших после,
А этот диктатор познал слово счастье?!
Или такой же как все остальные?
Лишь перед толпой вживается в роль.
А потом грустный плачет, мечтает о мифе,
Так и не поняв кто сам он такой.

Но не будем мы лезть в его личную арию.
Этот стих ведь написан про вас,
Героев плаксивой сей драмы,
Да даже не стих, а скорее рассказ.

Который вы сами порою писали,
В блокноте, который таился в гримёрке.
И каждый из вас излагал в него строки,
Как-будто бармену, что в кадре у стойки.

— Поймите, душа нам от рода дана,
Так что скрывать е; было бы сложно.
Мы пишем годами, ночью, утрами,
В живую е; проявлять нам не нужно.

Точнее не можем...
Меж строк говорил нам заведующий:
— Все наплевать кто вы такие, не играйте себя же самих, найдите в гримёрке костюм и парик, поиграйте пока-что чужих.

Актёры как-будто поставили роспись,
О том что своя жизнь им мало нужна.
Годовалые дети больше боролись,
Нежели личность, что в цирке жила.

Но всё же не все тогда так закалились,
В шатре проживал ещё робкий десяток,
Они не привыкли к такой диктатуре,
Но сами не силах устроить порядок.

В ту ночь слеза пал на белый листок,
Чёрной ручкой прописывал клоун всё шутки,
Бывало, местами, писал он меж строк,
Там читалась романтика, боль и две стопки.

Этот дневник хранил в себя всё,
Каждый слог "смешного" актёра.
Работники цирка часто писали,
Но на листах нет лишнего слова.

Однажды директор услышал тот слух,
Что якобы вся жизнь актёров в гримёрке,
Что там есть дневник и в нём много букв,
А в корке боль от цирка и порки.

Тогда незаметно, этой же ночью,
Директор решил взглянуть на него.
Лежал он на полке, с мелочью прочую,
Но только открыв... чаша с добром покатилась на дно.

— Это их слёзы, крики и боль!
Звучит как доход, да и мне не впервой,
Кидать мясо в рожу всей публике.
Ну давайте, ликуйте сотрудники!

На следующий день все видали одно,
Улыбку работодателя...
И это не радуга после дождя,
А скорей Атлантида на месте костра!

Спустя пару минут клоуны видят толпу,
Весь зал был забит, потолок не виднелся.
— Но в графике нет выступлений к утру!
И один из актёров в лице изменился…

Строгие туфли, пиджак деловой.
Сам заведующий этого ада.
Спустился с трона, в манеж цирковой,
— А в руках была наша отрада…

Вальяжной походкой пошёл в центр зала.
Остановился. Глянул на публику.
— А вы знаете что значит слава?
Для актёра, поэта, писателя,
Когда творчество личности пало,
А потом он взбирается заново!

Так что сейчас я прославлю питомца,
Что шёл на работника месяца.
Похоже в личной жизни всё плохо,
И вместо любви лишь нелепица.

— "Кружева, что стелет стакан по столу,
Оставляют ту горечь общения.
Последние крики и первые стоны,
Завязка в прологе, но без погружения.
Клоун терпел унижения...
Но лёд покрывал все ожоги.
Первая помощь здесь не нужна,
Одёжка в томате, ведь это актёры"

— Ха-ха-ха, романтика!

Потом у толпы появился вопрос:
— А зрителям можно судить их пороки?
Директор тогда прокричал, подняв нос:
— Конечно! Тут же написано! Это всего лишь актёры.
— Тогда почему они плачут сквозь строки?
— Что за абсурд, перед нами ведь клоуны, им не впервой терпеть грубые стоны.

Их диалог вскоре был завершён.
Аплодисменты всё лились рекой.
Писатель той критикой был поражён.
Давление, стресс, диагноз — больной.
Не понял он счастье, забыл про покой.
Прикован к кровати, как в спячке зимой,
Теперь лишь бой с тенью, исход — никакой.
Вместо стопки — стакан, но увы не второй...