Притча под галилейским солнцем

Солнце стояло высоко над Галилеей, превращая пыль дороги в золотое марево. Мы сидели у обочины, утомленные долгим переходом, и слушали Учителя. Его слова были как прохладная вода для иссохшей души, но ум наш, вечно жаждущий ясности, все искал прямых ответов. И вот, кажется, Петр, не в силах сдержать нетерпение, подался вперед:

– Равви, скажи нам прямо, без притч, если можно… Кто? Кто из нас, кто из всех живущих сможет войти в Царствие Небесное? Каким нужно быть?

Иисус не ответил сразу. Его взгляд блуждал по выжженной траве, по лениво ползущему муравью, по дрожащему воздуху. Вдруг Его рука, быстрая и легкая, метнулась и поймала что-то невидимое – назойливую мошку, что кружила рядом. Он зажал ее между большим и указательным пальцами. Мы смотрели, затаив дыхание, не понимая.
А Он, с той же спокойной задумчивостью, слегка нажал. И всё.

– Видите? – Он показал нам пальцы, на которых осталось лишь крохотное темное пятнышко, влажный след от только что живого существа. – Эта мошка… мгновение назад она была жива. Летала, радовалась солнцу, искала своей мошкариной пищи. Теперь – вот. Прах. Как думаете, – Он обвел нас Своим пронзительным взглядом, – сможет ли она вновь ожить? Вернуться из этого пятнышка, взмахнуть крылышками и полететь?
Мы переглянулись. Ответ был очевиден.

– Нет, Учитель, – ответил Фома, всегда склонный к сомнениям, но здесь уверенный. – Это невозможно. Жизнь ушла. Остался лишь тлен.

Иисус улыбнулся – той Своей улыбкой, что вмещала и знание всех тайн мира, и легкую печаль о нашем неверии.

– А Я говорю: Да! – Голос Его прозвучал тихо, но с такой силой, что воздух вокруг, казалось, зазвенел. – Смотрите!

Он поднес палец к губам и легонько дунул на темное пятнышко. Не просто дунул – Он выдохнул Слово, ту самую искру жизни, что некогда зажгла звезды. И – о, чудо! – мы увидели это своими глазами! Пятнышко дрогнуло, собралось, обрело форму. Крохотные крылышки расправились, затрепетали… и мошка, живая, целая, взмыла в воздух! Она сделала круг над нашими изумленными лицами, ее жужжание было гимном невозможному.
Мы ахнули. Восторг, смешанный со страхом, наполнил наши сердца. Вот она – сила нашего Равви! Сила, способная попрать саму смерть!

Но не успели мы прийти в себя, не успела мошка отлететь и на пару локтей от Его руки, как случилось иное. Стремительная тень метнулась с безоблачного неба. Птичка, обычная пичуга, каких сотни порхало вокруг, с молниеносной точностью схватила нашу ожившую мошку на лету. Щелчок клюва – и все кончено. Птица взмыла вверх и исчезла в синеве, словно ничего и не было.

Мы замерли, пораженные этой внезапной, жестокой обыденностью, вторгшейся в миг чуда. На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием. И снова Петр, охрипшим от волнения голосом, обратился к Нему:

– Равви… Учитель… Но ведь… ты же можешь?.. Сделай что-нибудь! Верни ее! Накажи птицу!

Иисус медленно опустил руку. Взгляд Его был спокоен, но глубок, как колодец вечности.

– Нет, – сказал Он тихо, но твердо.

– Но почему?! – почти вскрикнули мы хором.

– Такова была воля Отца Моего Небесного, – просто ответил Он.

И тут раздался голос Иуды. В нем не было благоговения, лишь горькая, язвительная логика:

– Тогда не надо было ее и оживлять, Учитель. К чему этот фокус, если итог все равно один? Зачем давать надежду, чтобы тут же ее отнять? Какой в этом смысл?

Иисус повернулся к нему. Взгляд Его стал еще пристальнее, словно Он заглядывал в самые темные уголки души Искариота.

– И ты ли, Иуда, такое глаголешь? – Голос Его не был гневным, скорее, полным удивления и сожаления. – Ты видишь лишь птицу и мошку, лишь начало и конец. Но не видишь самого пути, не видишь знака.

Он обвел нас всех взглядом, и слова Его упали в тишину, как камни в глубокую воду, оставляя круги вопросов:

– Имеющий ум, да уразумеет.

И Он замолчал, оставив нас под палящим солнцем размышлять о мошке, что жила дважды и умерла дважды, о птице, ставшей орудием воли небес, и о тайне Царствия, которое, возможно, открывается не тем, кто избегает смерти, а тем, кто понимает танец Жизни и Воли Отца, даже когда он кажется нам таким жестоким и бессмысленным.