Март

25. МАРТ

Где-то война... Война!
Где-то сирены вой.
А у меня весна,
солнце над головой.

Славно на бережку
с фляжечкой три звезды -
дыбятся на боку
и наползают льды.

Жарко на языке,
воздух бы весь вдохнуть!
В тихой лесной реке
лед пробивает путь.

Странная благодать -
счастье следить за льдом,
счастье не понимать, 
что там потом... Потом?

Прелью пахнет с земли
с хохотом воронья -
знаю, что там вдали
черная полынья.


26. РАЗОЧАРОВАННЫЙ СТРАННИК

Клаац по стеклу
железным прутом
с остервененьем больным
и юркнул во мглу,
обогнул заброшенный дом,
вынырнул на углу -
следую издали за Фоминым.

А он притулился к избе
и что есть сил
по водосточной трубе -
ногой, ногой
пока не сбил
и сразу к другой,
вывернул и ее, хоть и хил.

Вдребезги парничок,
решетку забора в снег,
по шиферу будки щелчок,
чтоб молнией трещин бег
и по стеклу опять...
Я с места втопил разбег
и парня за шкирку хвать!

«Эй, набиватель баклуш,
что произошло?»
«Ничего! Пусти-
те (да, «те»!), но это чушь,
всё чушь и зло...»
«Жизнь...», «...не стоит пути,
ад лишь для душ!»

«Серьезно? Не баловство?
Я ведь мелкого, как врага,
давно мечтаю поистязать, ага,
вскрыть, выпотрошить, ну и т.д."
Обрушил на колени его,
достаю из сапога
финку НКВД.

«Тебе ведь и так мир ад...»
«Пожалуйста, нет!..
Про... прошу!..»
«Чего же ты, труп, не рад?
Обрадуешься гуляшу!
Приказывает реввоенсовет
ухо ампутировать плохишу!»

Кровь по шее, моча
по штанине на лед:
«Это чушь!.. Это я сгоряча!..» -
трясясь, орет.
«Ладно, пока прощу -
крольчатина завтра к борщу.»
Таю в сумерках, как свеча.


27. МАСЛЕНИЦА

Площадь пышет от жаровен
дымом, запахом стряпни
и  бурлит в ней, многословен,
гул веселой болтовни,
раскудахтались трещотки -
кто-то взял их сразу пять,
нанизал, как будто четки,
на веревку – и трещать;
нарядившись в шлем и латы,
мэр, как водится, поддатый
раздает блины с лопаты,
а Михалыч, в стельку пьян,
рвет обшарпанный баян:
«Гойда, гойда разухабь
русских бездорожий хлябь!»

Прокурор с судьей под локти
в сцепке ну наперебой
в грязи черной, словно в дегте,
топотать, кружить юлой
и, выпячивая грудки,
ниоткуда в никуда
мимо них проходят утки
с диким шумом, как орда.
«Чье добро?!» «А вот жаркое
к нам само пришло!» «Какое!»
«Да оставьте их в покое!»
«Мэр выносит каравай!»
«По полста еще давай!»
«Гойда, гойда разухабь
русских бездорожий хлябь!..»

Лишь один серьезен дядя
в длинном сереньком плаще -
в толчее он ходит, глядя,
будто мышь нашел в борще,
и, убрав от глаз бутыли,
каждый следом за другим,
повинуясь тайной силе,
замолкает рядом с ним.
А епископу до фени,
с блинчиками в жирной жмене,
с факелом к бетонной сцене,
прямо к чучелу Зимы,
прет он, прет из кутерьмы:
«Гойда, гойда разухабь
русских бездорожий хлябь!»


28. КАК ОПУСКАЮТ ДЕВОЧЕК

«Маша, после всех
останься, для остальных звонок...» -
и за последними дверь на замок,
чтобы не было мне помех.
Хлоп об пол пощечиной блокнота:
«Вот так сюрприз!»
Девочка рефлекторно вниз,
а я ногой прижал: «Твоя работа?»

Тянет, выцарапывает, скребет,
пытается сдвинуть ногу,
хочет достать блокнот,
но быстро теряет прыть,
задыхается, молясь педагогу, как богу:
«Ну верните...» А я в ответ:
«Прощение попросить
не хочешь? Нет?»

«Простите меня, что к вам
он попал... Я не знала...»
«Этого мало!»
«Но как еще?..» – закралась к словам
жалобливая слезинка,
а взгляд метнулся туда,  где ширинка.
Намотал ее косу себе на кулак:
«Ты знаешь как!»

Расстегнула сама ремень,
взялась за дело,
шмыгала, всхлипывала и сопела,
шею вытянув набекрень,
сплюнула на пол - и отпускает жила.
«Теперь вернете?»
«Ты все о своем блокноте?..
Нет, пока еще не заслужила.»


29. УРОК ПАТРИОТИЗМА

«...русский мир! -
закончил урок. – Вопросы?»
Встает Андреев,
спорщик русоволосый,
разводить дискуссии ювелир,
очаровательнейший хитрец:
«Не делайте из нас злодеев!
Война ведь зло! Билет
в один конец!
Конец...»

«Тогда отдайся злу,
ведь сердце – людоед...
Не отрицай,
как соевый слюнтяй!
Сквозь миллионы лет
взгляни во мглу
пещер,
мой лицемер!
Смотри,
смотри туда,
откуда ты пришел -
там пьяная орда,
безумные цари,
вельможный произвол
и шаек босоногих главари
льют кровь на алтари,
там бронепоезда,
там казней череда,
там декабри, там октябри!
Ты от рожденья зол,
но мы стоим,
как Иерусалим.
Захочешь - навсегда!»

И напоследок, словно оплеуху:
«А помнишь муху,
которую украдкой
ты расчленил
с улыбочкою гадкой,
достойной всех
на свете чикатил?
Был грех?..»
Парнишка даже взмок.
Звонок.


30. ПУШИНКИ БОЛИ

Вяловата,
глядит невесело,
над заданьем без результата
носик повесила,
бестолковый имеет вид:
«Голова болит!»

«Минералкой
попотчевать тебя надо бы!»
Дружен я со смекалкой,
сварганил снадобье -
вышел в кухню один,
бросил в воду ей аспирин.

«Не поможет, - вода же...»
«...а в ней пузырики,
спазмы, будто бы в саквояже
(как сказали бы лирики)
из головушки понесут,
я же тут как тут!»

Интереса
в глазах у Равшаны лучики,
пьет, а я посреди процесса
как неразлучники,
накурлыкиваю ей шепотком:
«Дело за пустяком!»

И сразу же, без заминки,
цепкими щепотками,
будто пушинки,
с круговыми подводками
воздух начинаю обирать над ней,
ну или му́ку ее точней.

«Забираю
боль, чтобы снова она
не вернулась, по краю
пройдусь...» Зачарованно
ловит Равшана движения рук,
не понимая трюк.

От автономной
сенсорной меридиональной реакции
смотрит совушкой сонной,
как я выщипываю воздуха фракции,
плывет.
«Та-а-ак. Еще немножечко. Вот.»

«Вы волшебник?» -
на лице улыбка недоумения.
«Садись за учебник,
повторим сокращения..."
Взял за плечи, как за штурвал,
и в макушку поцеловал.


31. SALVIA DIVINORUM

Раздеться догола,
лечь на шерстяной ковер,
который украсил узор,
будто восточные купола,
медный поднос
и полную трубку из глины -
под нос.
Три затяжки,
как три лавины -
трубка, выпав из рук,
издает колокольный звук
на медяшке.

Из куполов карусель -
капли цветных овалов,
закручивающихся фракталов
втягивают в туннель
и каждую шерстинку ковра
ощущает всецело
голое тело
будто павлиньего пера
щекотку,
протискиваюсь: «ой, не сдюжу» -
бьет сердечко чечетку,
но выбираюсь наружу.

Ха-ха! А вовне «Кузнецы» -
богородская игрушка,
хлопушка,
еще одна, третья, во все концы
без конца, повсюду, и там и тут
Мария с Равшаной
пульс мой куют
в вечности неустанной...
Внезапное пробужденье,
благоговейный страх,
ощущенье,
что потерялся в мирах.


32. ФОТОСЕССИЯ НИМФЕТКИ

В гости меня позвал,
приказал раздеться,
и сердца,
внезапно нахлынув, девятый вал
рухнул вниз,
утащил на дно:
«Хотите стриптиз?
Мне все равно.»

Танцевала.
Танцевала без платья.
Танцевала и без трусов
(кто бы знал про мои занятья!)
не замыкая себя на засов.
А он достал фотоаппарат:
«Как попало
ножки раскинь невпопад!»

"Что смотришь хмуро?"
Читал наизусть Гарсию Лорку
«Sonetos del amor oscuro».
«Улови звуковую игру
сквозь всю мишуру...» -
лучше сразу бы дал касторку.
И все снимал
компрометирующий материал.

Тысячи вспышек!
«Таких малышек
еще поискать эстетам!
Шире ножки
и взгляд глупее...»
Смеется в конце эпопеи,
отдав мне мои одежки:
«Маша, с тебя стихи об этом!»


33. ТРИ СОНЕТА В ФОТОАЛЬБОМ

Ты девчонка,
             я мужчина:
на мгновенье
             для меня,
для подонка,
             как малина,
наслажденье -
             ребятня.

Хлестко, звонко,
             беспричинно
озаренье
             век храня
у ребенка,
             сладость сплина
от паденья, -
             грозен я!

Я охотник,
             я искатель,
ты добыча,
             ты трофей,
вот исходник,
             знаменатель,
словно притча,
             всех вещей -
сердца вспышка,
             солнца блик,
ты, Маришка,
             вечный миг.


34. ВИЗИТ ЕПИСКОПА

«Ох, вы батюшки мои ро́дные,
ох, вы ноженьки мои бедные! -
ставит ноги  через порог:
туфли модные,
буйволиные, пряжки медные. -
Помоги мне, Бог!»

«Снова вены пошли?
Нет тут странного!
От молитв с поклонами до земли,
да от служб оно...» -
внес почти епископа Каифанова
в дом, как будто бы он бревно.

«Врут врачи-палачи, вот оказия,
перепробовал все их мази я:
«Антистакс»,  «Венорутон»,
«Лиотон», «Троксевазин»...
И опять к тебе на земной поклон,
знаешь в мазях толк ты один!»

«Я же трав и, главное, слов ведун!
Даже мэру, бывает, лечу бодун...»
И на кухню. Так-с!
«Венорутон», «Антистакс»,
«Троксевазин», «Лиотон»...
Всю аптеку ему надавил в бидон!

Возвращаюсь: «Дар от родных полей!
Густо мажьте на ноженьки мой елей...»
«Ох, спаситель мой! – тянет арию. -
И еще беда... Для олейника,
может, странная... Нет келейника,
поступил пацан в семинарию...»

«Есть один... Травят мальчика,
не дают ему всей своей ордой
даже высунуться из «подвальчика»,
а мальчонка-то золотой!»
«Вот бы к нам его в наш Эдем!»
«Я пришлю его. Нет проблем!»


35. КРОКУС

Славный выдался март -
солнечный, с ветром играющий,
раздвигающий
границы видимости и ощущения,
весь пылающий, как азарт,
и тающий,
весь на «-ающий»,
будто причастия ожидающий
от стихотворения.

Отложили тетрадь
и учебники в сторону,
вышли полной грудью набрать
вихри, колкие, воющие, -
треплют черную прядь,
как крыло ворону,
за Равшаной они и с газона в чоботы
прошлогодней кидают листвою еще,
словно хоботы.

Забралась на гранитные валуны
альпинария -
волосы вверх взметены,
раскачивается, будто звонарь, и я
наблюдаю ее со спины
(любовался бы век тихонями):
«Ой, и первый цветок весны!» -
вниз сошла, коснулась его белизны
и согревает ладонями.


36. АНАЛЬНАЯ ПРОБКА

Почти уже вне закона -
ведь попка дана во грех! -
из нежного силикона
распорочка для утех.

Изящна и соразмерна,
чтоб в Машу войти легко -
ее рисовал наверно
дизайнер «Вдовы Клико».

Я знаю, валюта наша
китайскому торгашу
уходит не зря, ведь Маша
все сделает, что прошу.

Поймал ее в гардеробе,
продравшись в рядах пальтец,
как будто в глухой чащобе
пушного зверька ловец.

И объяснив в чем дело,
смущенный совсем чуть-чуть,
подарок ей обалдело
вручаю: «Всегда с ней будь!»