Любить, когда и жить невмочь

…Теперь о родах.
Зачать, носить, рожать – веление природы:
как есть и пить.
– Всего лишь быт.
А вот любить…

– В неописуемой беде
и в несказанной лепоте.
В ненужной  правоте.
В недолжной нищете.
В хмельных грехах и в гнойных язвах.
В снах золотых и в серой яви.
Там, где для всех других уже забвение.
Там, где позор остановил мгновение.
Где стремный сор под лавку заметает веник.
В душевной затхлости
и в черной зависти.
В веселой суете.
В бессмысленной вражде.
В немыслимой мечте.
На крайней, роковой черте.
И, наконец, смиренным во Христе…
Все это – бытие.

Любить, когда и жить уже невмочь!
– Так любит сына
мать.
Так любит она дочь.
…Так любит Богородица сама.
– Я зря слова ищу. Любовь невыразима.

…Мне говорят: мать строит только тело.
Всего-то бренную земную оболочку.
Отец же
           – говорят
                – вершит большое дело:
вдыхает душу в шкурку сына или дочки.

И лишь тогда извилины сплетают себя в мысль,
и сердце ямбами выстукивает истины,
и глазки смотрят не вовнутрь, а ввысь,
и в люльке гулит сапиенс, а не зверек попискивает.

Так говорят…
                – А я не верю!
Я дочкой маминой была еще в утробе…
Она мне пела о веселом ветре,
и я шныряла меж снастей в матросской робе.

Я маму в свои боги прочила
и не ждала благословления отчего.

Она мне ставила пластинку: вальс из "Маскарада".
Я не толкалась: я с ней вместе танцевала.
Мы вместе понимали:
                жизнь – награда,
хотя - не радость:
                все, как в этом вальсе.

…хоть и не радость. Звуки душу рвали:
и это значит,
                что уже
                была в земной оправе
моя душа! и в мире я была не одинока:
я с мамой. Нас прекрасно много!

Отец… – Зачем он?
Я мамина. Я не ничейная.

Меня кормила мама притчами Дали
и мифами благого Лакрионова.
Я вкус их полюбила поровну;
а вальс Хачатуряна все звучал вдали…
– Я не была в нем нотой постороннею.

Я не спала во сне:
                гадала,
                дочь я чья.
Влюблялась, узнавая… и… спала я
в чреве.
– Такое чудо не случилось у бедняжки Евы.
– Такое там, в раю, не посылают.
Я только я. Но я – не менее, чем я.
И я была для мамы манией и славою.
И я – такая – в плодных водах плавала.

Шныряя рыбкой между масок Маскарада
и не умея маской стать сама,
я поняла и приняла сюжет распада,
в то время, когда к родам снаряжалась мать.

– Распада все и вся.
                – И все и вся перерождением.
Вчерашняя весна – сегодня наваждение…
На лозах гроздья, где вино, висят…
А в дивных чарах
лукаво зреет
                разочарованье
                – яд…
Тоскует о луне безжалостный волчара…
Шажок лишь от комедии до драмы…
И мама
мой эмбрион к метаморфозам приучала
и к переменам участи.
И мучилась,
когда я изнутри стучала,
покой тревожа чрева… – или храма?
Я так желала мир и время понимать,
как юная моя в те сроки мать –
в ошибках и в наитиях,
в уныньях и в восторгах…
Вдруг мне потом урочные открытия
не будут стоить слишком дорого?

Еще до всех разноречивых книжек
откуда б я узнала правду
(конспект смотрите выше):
что жизнь – награда, хоть не радость,
награда – вопреки всему,
что кажется так часто сердцу и уму.

Что жизнь – награда, за которую на смерть,
награда, что порой величиной с беду.
Что жизнь – та радость, за которую гореть
в бреду, в стыду, а может, и в аду…

– И все равно она награда.
                И объяснение лежит
не в слове, не в понятии, не в действе,
а в простоте наивной:
                жизнь –
незрячей бабки-вечности
                немеркнущее детство.