Мы за всё

Мы за всё

Мы все за мир,
Мы все за дружбу,
Мы за войну,
Мы все за службу.

Мы за ворьё,
Мы за трудяг,
Мы и за ложь,
Мы и за правду.
За коллектив,
За то, как все,
Мы за туман
–Зачем нам ясность?
Она собой несёт опасность.

Мы никогда не будем против,
Мы зевотой прикроем ротик.
Мы радость всем дарить не будем
–А то за это нас осудят,
Иль траванут, или посадят.

Мы будем петь одно и то же,
Чтоб на кого-то быть похожей.
Ведь быть собою так негоже.


Детей рожать совсем не хочем
–Они то плачут, то хохочут,
И могут быть открыто Против

Рецензия на стихотворение « Мы все за всё»

Стихотворение «Мы все за всё» построено как сатирическая, почти гротескная инвектива, где повтор формулы «мы за…» постепенно превращается из внешне безобидного лозунга в разоблачение внутренней пустоты и моральной аморфности.
В начале текст имитирует язык коллективных деклараций: «мы за мир», «мы за дружбу». Однако уже здесь возникает тревожный сбой — рядом с миром и дружбой неожиданно появляется «мы за войну». Это не случайная контрастность, а принципиальный приём: автор сразу разрушает логическую устойчивость любого идеологического лозунга, показывая, как он может включать взаимоисключающие позиции.
Дальше стихотворение усиливает сатирическую интонацию. Появляется перечень противоположностей: «ворьё» и «трудяги», «ложь» и «правда». Это уже не просто критика противоречий общества, а демонстрация того, что сама система высказывания утрачивает критерии различения. Мир становится равнозначным набором ярлыков, где всё допустимо, потому что ничто не имеет внутренней ценности.
Особенно важен переход к теме «тумана» и отказа от ясности: «Мы за туман — зачем нам ясность? / Она собой несёт опасность». Здесь стихотворение выходит на более глубокий уровень — это уже не просто социальная сатира, а размышление о механизме самоцензуры и добровольного отказа от мышления. Ясность становится опасной, потому что она предполагает ответственность, выбор и позицию.
Во второй части усиливается мотив пассивности и подавления индивидуальности: «мы никогда не будем против», «мы зевотой прикроем ротик». Здесь коллективное «мы» превращается в символ инертной массы, которая не сопротивляется не из согласия, а из усталости, страха или привычки.
Особенно выразительны строки о страхе быть собой: «радость всем дарить не будем — а то за это нас осудят». Радость, искренность и открытость оказываются социально подозрительными. Мир стихотворения становится пространством, где естественные человеческие проявления требуют самоограничения.
Финальная часть с детьми и отказом от них («детей рожать совсем не хочем») переводит тему в экзистенциальный план. Ребёнок здесь — символ живого, непредсказуемого, «противящегося» начала. И отказ от него означает окончательный выбор в пользу стерильной, контролируемой, безжизненной стабильности.
В целом стихотворение работает как антиутопическая сатира на коллективное сознание, где язык лозунгов заменяет мышление, а страх перед индивидуальностью приводит к добровольному отказу от жизни во всей её противоречивости. Его сила — в нарастающем внутреннем абсурде: чем более «всё за всё», тем более очевидно, что это «всё» означает пустоту.