Ты должна была знать

Глава 10, 11
Больничная территория
Проводив последних за день клиентов, Грейс не знала, чем себя занять. Оставаться в офисе и безо всякого смысла и пользы ждать звонка было невыносимо. В одно и то же время Грейс хотела, чтобы телефон зазвонил, и боялась этого. Но отправляться обратно в Реардон не хотелось, ведь с тех пор ясности не прибавилось, и Грейс охватывало все большее беспокойство. Она была совершенно не в настроении считать машины телевизионщиков перед школой или наблюдать за ажиотажем мамаш во дворе. Слушать рассуждения Салли Моррисон-Голден и в обычное-то время удовольствие маленькое, а ее разглагольствования о Малаге Альвес и вовсе раздражали. Особенно теперь, когда у Грейс появились свои проблемы. Несчастная Малага Альвес, предположительно убитая мужем, не имеет к Грейс никакого отношения, зато по ее собственному семейному горизонту плыли даже не огромные темные тучи, а какие-то более материальные небесные тела, вроде космических астероидов.

Где Джонатан? Где ее муж? Почему не позвонит и не скажет, что с ним все в порядке? И как он мог исчезнуть вот так, без предупреждения? Неужели не понимает, что Грейс волнуется? А если Генри спросит, где папа? Что она скажет сыну? Об этом Джонатан подумал? А папе что говорить? А стервозной Еве, которой обязательно надо знать, сколько тарелок ставить на стол?

Грейс не помнила, когда в последний раз так же сильно злилась на мужа. Или волновалась за него.

Офис она покинула в два часа и сразу попала под дождь, о котором Грейс не предупреждали ни «Нью-Йорк таймс», ни утреннее безоблачное небо, ни клиенты. Она поплотнее запахнула пальто, но все равно замерзла и промокла. Чуть наклонившись вперед, Грейс зашагала против ветра. Как ни странно, холодные резкие дуновения и даже капли дождя на лице были ей сейчас приятны.

В такую погоду лица у всех были мокрые. Вот он, прекрасный случай поплакать, подумала Грейс. Можно реветь в три ручья, и никто не заметит. Включая тебя саму, вдруг пришло в голову ей. Грейс провела по щеке онемевшей рукой. Нет, она не плачет. Просто… немножко не в тонусе. Во-первых, это совершенно нормально, а во-вторых, не касается никого, кроме нее самой.

Грейс направилась в южном направлении, подальше от школы Генри. Сначала по Лексингтон, мимо киосков с журналами, магазинчиков, где продавали корейские продукты, и старомодных закусочных, теперь ставших редкостью. Грейс всегда нравились эти маленькие уютные местечки с барными стульями, вкуснейшими гамбургерами и вазочкой с мятными конфетами возле кассы.

Пешеходов едва не сбивало ветром. Две пожилые женщины вышли из ресторана «Уэйлс» и, охнув от неожиданности, поспешили вернуться внутрь и принялись торопливо застегивать пальто. Грейс с Джонатаном много раз проводили здесь вечера, когда он уже работал в Мемориальном центре. Ресторан находился достаточно близко от больницы, чтобы до него удобно было добираться, и достаточно далеко, чтобы не было риска наткнуться на коллег. А еще Грейс нравились здешние бургеры в русском стиле.

Все те годы, когда Грейс пыталась забеременеть, она привыкла прислушиваться к своему телу, во всем видя признаки того, что желанное событие произошло. Доходило до того, что она срывалась и бежала в «Уэйлс» за гамбургерами, воображая, будто ее уже тянет на какие-то определенные продукты, как бывает при беременности. Мясо должно быть хорошо прожарено – береженого бог бережет. И никакого сыра – кто знает, какого качества у них тут сыры? Разве можно рисковать после стольких разочарований? Грейс и так уже пришлось пережить слишком много выкидышей.

Она давно уже об этом не вспоминала. После того, как родился Генри, жаловаться грешно. Кроме того, Грейс старательно убеждала себя, что все эти прерывающиеся беременности были лишь подготовкой к одной, настоящей – будто красная дорожка, расстеленная в ожидании кинозвезды. Как только родился Генри, Грейс сразу поняла, что именно его ждала столько времени. Вот он, сын, о котором она мечтала, к чьему появлению на свет готовилась.

Грейс давно уже не бывала в «Уэйлс» – ни с Джонатаном, ни с кем-либо другим. Как-то заказала обед на работу, но хотя закусочная была всего в паре кварталов от офиса и позвонила Грейс в самом начале часового перерыва, бургер доставили с пятидесятиминутным опозданием. Мясо в середине успело безнадежно остыть. С тех пор Грейс в заведении разочаровалась.

Она стояла на углу и ждала, когда загорится желтый сигнал светофора, как вдруг бедром почувствовала, как завибрировал в кармане пальто телефон. Грейс торопливо принялась его доставать, в спешке снова уронила на дно кармана и только потом выудила мобильник наружу.Номер на определителе оказался неприятным сюрпризом. Грейс захотелось швырнуть телефон на дорогу, но об этом, конечно, и речи быть не могло. Как и о том, чтобы проигнорировать звонок. Влажным от пота пальцем Грейс нажала на кнопку.

– Здравствуй, Мод.

– Грейс! – радостно воскликнула та. – Погоди секунду… Джей-Колтон, ты на линии?

– Я здесь! – бодро доложила пресс-агент. – Вернее, не здесь, а в Лос-Анджелесе… Ну, вы поняли.

– Решили позвонить тебе вместе, – продолжила Мод. – Ты где, на работе?

Грейс постаралась взять себя в руки. Огляделась по сторонам в поисках навеса и обнаружила один подходящий над входом в банк «Чейз».

– Нет, на улице, – ответила Грейс, спеша к узкой полосе сухого асфальта. Продолжая прижимать телефон к уху, добралась до места назначения и прислонилась к стене.

– Как там в Калифорнии? – спросила Мод у Джей-Колтон.

– Хорошо. Отлично!

– А кинозвезда как поживает? Сама знаешь, о ком я.

– У тебя на такой дорогой компромат денег не хватит.

Мод радостно засмеялась. Смех – последний звук, который ожидаешь услышать на Третьей авеню под проливным дождем. Особенно неуместно он звучит для человека, которого одолевают тревоги.

– Мы про одну актрису, – пояснила Мод для Грейс. – Очень известную, но, скажем так, прославилась она не скромностью.

– Понятно, – произнесла Грейс и закрыла глаза.

– Но не о ней сейчас речь. Мне звонили по поводу тебя. Ну как, готова?

Грейс уставилась на коренастого мужчину, безуспешно боровшегося с зонтиком.

– Готова, – прозвучало уныло, но собеседницы, кажется, ничего не заметили.

– Звонили из «Взгляда»!

После эффектного объявления последовала пауза.

– Откуда?.. – переспросила Грейс.

– Из «Взгляда»! Ток-шоу, Вупи Голдберг ведет. Пять женщин на диване. Только не говори, что ни разу не смотрела!

– A-а. Да, слышала что-то. И что от меня требуется?

– По дереву постучать, чтобы удачу не спугнуть! – радостно возвестила Мод.

– Отличная новость, – опустив голову, произнесла Грейс. Оба кожаных сапога сильно промокли и, надо полагать, безнадежно испорчены, мрачно подумала она. Пришло же в голову выйти из дома в такой неподходящей обуви! И о чем она только думала? Впрочем, Грейс и так знала.

– Знаешь, как трудно попасть на «Взгляд»? – подхватила Джей-Колтон.

Грейс представила ее у бассейна возле отеля в Лос-Анджелесе. Впрочем, картинка получилась весьма размытая – Грейс толком не помнила, как выглядит Джей-Колтон.

– Мы им, конечно, весь материал отправляем, – продолжила Джей-Колтон. – Только они, по-моему, даже не читают – в лучшем случае проглядывают. Представляешь, звонит мне продюсерша Барбары Уолтерс, и давай восторгаться – мол, женщины должны прочитать эту книгу! Ну, я, конечно, соглашаюсь…

– Конечно, – подтвердила Мод. – Грейс, это же грандиозно! А что слышно насчет Майами?

Откуда взялось Майами? – недоумевала Грейс. Но вопрос предназначался не ей.

– Все тип-топ, – бодро отрапортовала Джей-Колтон.

– Тебя приглашают на книжную ярмарку в Майами, – весело сообщила Мод. – Надеюсь, любишь Флориду?

Грейс нахмурилась. Лицо все еще было мокрое, а теперь еще и ноги замерзли. Практически окоченели. Она едва могла уследить за ходом разговора. Казалось, будто Мод и Джей-Колтон изъясняются на незнакомом наречии. В любом случае к Флориде Грейс относилась нейтрально – ни хорошо, ни плохо. Жить там не хотела бы, хотя, надо думать, в это время года погода в солнечном штате поприятнее, чем в Нью-Йорке. Только при чем здесь какая-то ярмарка? Не торговать же они ее зовут!

– Ну, не знаю… – только и смогла произнести она.

А Еврейский книжный совет, продолжила Мод, сообщил, что намерен признать «Ты должна была знать» ведущей книгой сезона.

– Понимаешь, что это значит? – спросила Джей-Колтон. Впрочем, вопрос был риторический. Как в плохих фильмах – «Только не притворяйся, будто понимаешь, о чем я». Грейс все же ответила – разумеется, отрицательно. Оказалось, это значит, что теперь ее будут звать на встречи с читателями в еврейские центры по всей Флориде, а там их более чем достаточно.

– Но в моей книге ни слова ни про евреев, ни про иудаизм, – нахмурилась Грейс.

– Зато ты сама – иудейский автор.

«Какая же из меня иудейка?» – едва не выпалила Грейс. Родители почти никаких обрядов не соблюдали и традиционных верований не придерживались. А маму, не будь она еврейкой, и вовсе можно было назвать антисемиткой. Конечно, отправляясь на свадьбы и бар-мицвы знакомых, одевалась соответственно случаю, чтобы никого не обидеть, но сама гораздо больше интересовалась классической музыкой и другими прекрасными произведениями искусства. Отец же относился к культуре штетлов со свойственным немецким евреям презрением. Даже удивительно, почему его не смущала приверженность Евы ритуалам.

– Они обычно такой литературой вообще не интересуются, – продолжала Мод. – Романы, мемуары, очень часто – документалистика… А тут вдруг – твое «Назидание».

Этим прозвищем Мод привыкла называть книгу Грейс. Видимо, во избежание недоразумений предпочитала не говорить каждый раз «Ты должна была знать». Но Грейс не могла заставить себя называть свой труд «Назиданием».

– Я вот не припомню, чтобы они книги по психологии выдвигали. А ты, Джей-Колтон?

– Разве что «Правила»… Ну, про то, как выйти замуж за мужчину своей мечты, – ответила Джей-Колтон.

При упоминании этой книги Грейс невольно закатила глаза. Оставалось радоваться, что ни Мод, ни Джей-Колтон этого не видели.

– Еще доктора Лору выбрали…

– Только не это, – не сдержалась Грейс. Легкое омерзение переросло в полноценное отвращение. – Она же полную чушь несет!

– Зато эту чушь слушает куча народу, – рассмеялась Грейс. – Мы как раз работаем над тем, чтобы тебя пригласили гостьей в ее программу.

Грейс предпочла промолчать.

– И насчет тура, – как ни в чем не бывало неслась дальше Мод. – Отправляешься в начале февраля. Надо дать людям время услышать о книге, иначе поездка пройдет впустую. Говорят, если человек услышал название книги три раза, он ее купит. Слышала про такое?

Грейс не слышала. Она вообще над этим вопросом не задумывалась.

– Статья в журнале, солидная рецензия, ток-шоу – и теперь ты для них не какой-нибудь сомнительный психолог, про которого никто не слышал! Или пойдут в магазин и увидят твою книгу на столе в центре зала. Самое лакомое местечко! Да что я говорю, сама знаешь.

Нет, про лакомые местечки в книжном магазине Грейс слышала впервые. Разговор становился чем дальше, тем непонятнее. Между тем струи дождя продолжали лупить по асфальту. Вот упитанная собака на толстых коричневых ножках – кажется, породы даксхунд – остановилась, отказываясь идти дальше. Пес встряхнулся, и хозяин наградил его недовольным взглядом. Грейс между тем ломала голову, как половчее закруглить разговор.– Представляешь, целый месяц в центре зала магазина «Барнс энд Нобл»! Для первой книги это что-то небывалое! Как я рада, что мы решили продвигать именно твою! А ты рада, Грейс?

Она уныло кивнула и фальшиво бодрым тоном сумела выговорить:

– Да!

Изначально выход книги «Ты должна была знать» был назначен на четырнадцатое февраля – День святого Валентина. Грейс эта уловка показалась довольно циничной, но Мод перенесла дату на начало января совсем по другой причине. Редактор объяснила, что примерно на это же время издательство планирует выпуск другой книги об отношениях. Автор – известная колумнистка, пишущая о сексе. Конкуренция слишком серьезная, рисковать нельзя.

Обычно январские книги ругают больше всего, объясняла редакторша Грейс, которой раньше и в голову не приходило обращать внимание, в каком месяце выпущена книга. Но с другой стороны, даже в этом есть свои плюсы. В январе книг выходит очень мало, а значит, критики выбором не избалованы. Следовательно, больше шансов, что на «Ты должна была знать» напишут рецензию или включат книгу в журнальные рубрики типа «Что почитать?». И вообще, люди после праздников в мрачном настроении, как раз самое время заниматься самокопанием.

Раз Мод так сказала, значит, правда.

– И в рейтинг в январе попасть легче, чем, скажем, осенью…

– Помнишь историю девушки, которую стая бешеных собак искусала? – подхватила из Калифорнии Джей-Колтон. – Тоже в январе вышла. Продажи были так себе, и все равно в рейтинг попала!

Грейс совсем запуталась. Разве собаки, больные бешенством, сбиваются в стаи? Кажется, наоборот. Но Джей-Колтон, конечно, обращалась вовсе не к ней. Они с Мод продолжили оживленно обсуждать другие книги. Эти двое вообще постоянно говорили о книгах. То собирались что-то прочесть, то жалели, что до сих пор не прочли, то слышали, что такая-то книга – просто супер, то советовали Грейс, что почитать. А иногда не советовали, а прямо-таки настаивали – Грейс обязана прочитать эту книгу! Или удивлялись – как же ты не читала? Не может быть! Эту книгу читали все! Грейс и сама читать любила, но, разговаривая с Мод и Джей-Колтон, чувствовала себя полуграмотной невежей.

Невольно подумалось: «Вот я стою под навесом на углу Третьей авеню и Семьдесят второй улицы, в кожаном пальто и насквозь промокших сапогах, а в руке держу мобильник – в замерзшей, дрожащей руке. И телефон, конечно, тоже дрожит. Мне тридцать девять лет, из них восемнадцать замужем, есть двенадцатилетний сын. Я психолог с собственной практикой. Автор книги, которую непонятно с чего выбрал в качестве ведущей Еврейский книжный совет. Все это – надежные факты. То, что я знаю о себе наверняка».

– Грейс! – окликнула Мод. – Ты нас слышишь?

– Извините, – произнесла она. – Чудесные новости, очень рада.

Должно быть, прозвучало убедительно. Во всяком случае, обе наконец оставили ее в покое.

Грейс опустила голову и побрела дальше, прочь из своего сырого укрытия под навесом банка «Чейз». В южном направлении по Третьей авеню, потом на восток. Улицы были изучены вдоль и поперек – здесь они с Джонатаном жили в первые несколько лет брака. Грейс не задумывалась, куда направляется, просто шла без всякой цели, как вдруг увидела обшарпанную башню послевоенных лет на Первой авеню. В этом доме находилась их первая неуютная квартира: одна спальня в конце унылого коридорчика с бежевыми стенами. Казалось, дом совсем не изменился. Заглянув в подъезд сквозь стеклянные двери, Грейс увидела до боли знакомое искусственное растение на стеклянном столике и люстру, которую можно было назвать какой угодно, только не шикарной. Консьержа в форме Грейс не узнала, но, встретившись с ним глазами, по привычке чуть улыбнулась, отдавая дань прошлому.

Из подъезда вышла и остановилась переждать ливень под навесом молодая пара. Такими же когда-то были и они с Джонатаном. Молодые профессионалы, в одной руке портфели, в другой – скатанные коврики для йоги. Через плечо переброшены чехлы с одеждой, которую надо отнести в химчистку, а на запястье болтается продуктовая сумка из экологически чистых материалов. Надо думать, продукты будут покупать в «Д’Агостино».

Да, не хотела бы Грейс жить в этом доме сейчас. Ей и тогда-то здесь не нравилось, хотя она старалась украсить квартиру, как могла. Покрасила стены красками Марты Стюарт[27]. Выбрала палитру «Середина века». Впрочем, что еще можно выбрать для таких безликих комнат? Хорошей мебели у них с Джонатаном было мало, однако Грейс наотрез отказывалась дополнять ансамбль более дешевыми предметами интерьера. В результате квартира производила впечатление полупустой.

Впрочем, тогда Грейс дизайнерские вопросы не особо волновали. Джонатана, впрочем, тоже. Оба были сосредоточены на двух целях – добиться карьерных успехов (это, конечно, прежде всего) и завести ребенка. Несмотря на проливной дождь, Грейс остановилась, снова достала телефон и устремила на него мрачный, почти обиженный взгляд. Запихнула обратно в карман и продолжила путь.

Теперь она знала, куда идет. Ускорив шаг, Грейс снова направилась на юг по Йорк-стрит. И вот она оказалась на Больничной территории. Так этот район прозвал Джонатан, а вслед за ним и Грейс. Причина заключалась не только в том, что здесь находились крупнейшие больницы – Корнелл, Больница специальной хирургии и, конечно, самая главная: Мемориальный центр. Но примыкающие улицы со временем превратились в своего рода феодальные земли, обслуживающие работников больниц, обеспечивающие их жильем и старающиеся удовлетворить их нужды и потребности.

Больница, конечно, совсем не похожа на другие места работы – ничего общего. Магазины и рестораны пустеют и закрываются. Офисные работники постепенно расходятся, пока последний не погасит за собой свет. Но больницы не пустеют никогда, и закрыть их невозможно. Здесь постоянно аврал, всегда кризис. Больница – будто отдельная страна со своим искусством, наукой и, конечно, коммерцией. Или сцена, на которой разыгрывается бессчетное количество драм – в основном, увы, трагических. Неожиданные открытия, резкие повороты событий и самые разные человеческие страсти – религиозный пыл, чудесные избавления, трогательные примирения, трагические потери. События сменяют друг друга, будто в калейдоскопе, и если вдруг наступила передышка, можно не сомневаться – долго она не продлится. Здесь бурлила своя необычная жизнь, ритм которой чувствовали даже жители соседних улиц, беспрекословно уступавшие дорогу торопящимся людям в больничной форме. В ресторанах их принимали крайне любезно: сытый врач лучше лечит. Даже в гаражах отношение к клиентам было другое, не такое, как везде – кто знает, вернутся ли они, чтобы забрать машину? Общая атмосфера срочности и важности взятой на себя миссии пронизывала все.

Больничная территория была также и территорией Джонатана. Здесь он чувствовал себя как рыба в воде, совсем как во время учебы в университете, а до этого – в колледже. Джонатан был одним из тех людей, которые непостижимым образом знают всех вокруг по имени и, более того, даже могут перечислить основные факты биографии. Грейс этой удивительной памятливостью не обладала – впрочем, ее данное обстоятельство, если честно, нисколько не огорчало.Грейс случалось наблюдать, как муж болтает со всеми подряд – больничной администрацией, врачами, медсестрами, ординаторами и даже с парнем, который отвозил тележку с грязным постельным бельем в подвал, где размещалась огромная прачечная. Грейс было известно, что Джонатан даже иногда задерживает очередь в больничном кафетерии, заболтавшись с буфетчицей.

Со всеми Джонатан общался с одинаковым интересом. Стоило мужу познакомиться с новым человеком, и он преображался буквально на глазах. Джонатан одаривал собеседника таким вниманием, что тот непременно начинал тянуться к нему в ответ. Прямо как цветок к солнцу. За двадцать лет Грейс доводилось наблюдать подобные сцены множество раз, и все же это зрелище неизменно завораживало.

Джонатан буквально жаждал общения и совершенно искренне хотел узнать, что за человек его новый знакомый, что для него важно и с какими проблемами ему приходится бороться. Почти всегда Джонатану удавалось вызвать собеседников на откровенность, и те буквально исповедовались, рассказывая про умерших отцов и сыновей-наркоманов. Грейс восхищалась этим качеством мужа, хотя из-за него приходилось подолгу простаивать на тротуаре и ждать, пока Джонатан закончит беседу с таксистом. А в ресторане Грейс могла сколько угодно демонстрировать нетерпение, держа в руках пальто, но Джонатан все равно записывал на салфетке название книги или отеля на Лесбосе для какого-нибудь официанта.

Джонатан всегда был таким. И в первый раз, когда они встретились в подвале, вел себя точно так же. Должно быть, с этим качеством надо родиться. У врачей часто бывают трудные характеры – во всяком случае, так принято считать. Говорят – и не без оснований, полагала Грейс, – что многие врачи или напрочь лишены эмоций, или склонны смотреть на всех вокруг сверху вниз, или преданность делу у них доходит до фанатизма.

Но любой родитель больного ребенка посмотрит на дело по-другому и только обрадуется, что ради пациента врач готов пренебречь собственными нуждами. А те доктора, которые относятся к больным с сочувствием и уважением, и вовсе на вес золота.

Шагая на восток по Шестьдесят девятой улице, Грейс чувствовала себя невидимкой. Мимо пробегали люди в больничной форме разных цветов и фасонов. Даже в такую погоду в нишах собрались курильщики – любители насладиться сигаретой в избытке находились даже в больнице, где лечили рак. Непонятно почему Грейс чувствовала себя не в своей тарелке, точно пробралась сюда без разрешения, с подозрительными и даже криминальными целями. Хотя ничем подозрительным и криминальным Грейс ни разу не занималась.

Захотелось поскорее уйти. Грейс почти добралась до угла. Надо только повернуть на север, на Йорк-стрит. Она пройдет мимо входа в больницу, и никто не узнает, что сегодня у нее что-то случилось, и возможно, это что-то изменит ее жизнь. Но по непонятной ей самой причине Грейс резко развернулась, будто солдат на плацу, и поспешила обратно, едва не врезавших в людей, шедших сзади. Они, как и все здесь, куда-то торопились, поэтому проводили Грейс недовольными взглядами. И вдруг кто-то окликнул ее по имени:

– Грейс!

Обернувшись, она оказалась лицом к лицу со Стю Розенфельдом.

– А я гадаю – ты или не ты? – приветливо воскликнул он. – С волосами что-то сделала?

Покрасила, совсем чуть-чуть. Седых прядей на макушке становилось все больше. Грейс и самой было неудобно, что она так из-за этого переживает. Джонатан даже не заметил, что оттенок волос жены немножечко изменился, а от Стю Розенфельда Грейс подобной наблюдательности и вовсе не ожидала.

– Привет, Стю, – поздоровалась она. – Прекрасная погода, не правда ли?

Стю рассмеялся:

– Да уж, погодка – просто шик. Трейси десять раз повторила, чтобы зонтик взял. А я, естественно, забыл…

Трейси звали жену Стю. Ту самую, с которой Грейс абсолютно точно не ссорилась.

– Как Трейси? – спросила Грейс, будто они ведут непринужденную беседу, а не стоят на углу под дождем.

– Лучше не бывает! – сразу просиял Стю. – Уже на четвертом месяце! Ждем мальчика.

– Правда?.. – Грейс старалась не показывать удивления. – Замечательная новость. Не знала.

И даже не догадывалась. Как только речь заходила о детях, Трейси Розенфельд принималась радостно уверять, что им со Стю и так хорошо и потомством обзаводиться они не намерены. «Некоторым это не нужно», – говорила Трейси таким тоном, будто речь шла о вредной привычке. Грейс же, у которой только что случился очередной выкидыш (третий? или уже четвертый?), едва удерживалась от слез. Впрочем, в таком состоянии она в тот период пребывала практически постоянно, а если бы неприятная миссис Розенфельд объявила, что они с мужем передумали, и «это», в принципе, не такая уж плохая идея, Грейс уж точно взвыла бы.

Добродушный Стю, должно быть, даже не помнил давнего разговора. Несмотря на дождь и не слишком располагающие к долгой беседе обстоятельства встречи, с радостной улыбкой принялся многословно описывать, с какой удивительной легкостью Трейси переносит беременность. Никакой тошноты! Ни малейших признаков повышенной утомляемости! Более того, Трейси продолжает совершать ежедневные утренние пробежки в прежнем режиме – три мили, два круга вокруг пруда. Врач в ужасе! И это помимо работы – ей ведь поручили труднейшее дело, очень сложный случай! Грейс попыталась вспомнить, сколько Трейси лет.

– Напомни, сколько ей лет? – попросила она вслух. Прозвучало грубо. Грейс вовсе не хотела хамить, просто не удержалась.

– Сорок один, – ответил ничуть не обидевшийся Стю.

Сорок один. Грейс внутренне приготовилась ощутить бессильную досаду. Так и произошло. Столько лет не хотеть детей, а потом взять и передумать в сорок один год! Причем забеременеть быстро и с легкостью, а потом еще вести себя самым легкомысленным, если не сказать безответственным, образом. Совершать длительные забеги во время беременности! В сорок один год! Грейс восприняла новости как личную обиду. Но почему? Какое отношение семейные дела Розенфельдов имеют к ней?

– Замечательно, – изобразила энтузиазм Грейс. – Очень за вас рада.

– У вас ведь, я слышал, тоже скоро прибавление в семействе!

Грейс уставилась на Стю. Она была так ошарашена, что язык отнялся. Впрочем, Грейс в любом случае не нашлась бы что ответить на подобное заявление.

– А еще Трейси говорит, что ты книгу написала. Вышла какая-то статья – кажется, в «Дейли бист», но точно не помню. Называется «Самые ожидаемые книжные новинки зимы», или что-то в этом роде. А что за книга? Роман?

«Конечно, перед тобой новый Трумен Капоте», – едва не съязвила Грейс. С другой стороны, Стю ведь ни в чем не виноват.

– Нет, – улыбнулась Грейс. – Для романов таланта не хватает. Просто сборник полезных советов. Пишу о вещах, которые подметила за время практики. Надеюсь, женщины, желающие познакомиться, найдут в моей книге что-то полезное.

– Типа «Правил счастливой любви»? У меня сестра несколько лет назад читала.– И как, помогло? – спросила Грейс. Ей было искренне любопытно. По идее, помочь, конечно, не должно было, но всякое случается.

– He-а. Впрочем, сестра эту книгу всерьез не восприняла. Да, советы те еще! Ни в коем случае не звони мужчине первой. Даже если он тебе набирал, а ты не слышала, не вздумай перезванивать! А если на День святого Валентина подарок не приготовил, надо сразу расставаться! Я ей говорю – да большинство парней даже не помнит, когда этот самый День святого Валентина! Вот папа маме ни разу подарков на День всех влюбленных не дарил, и ничего, больше тридцати лет женаты.

Грейс кивнула. Стоя под дождем, она начала замерзать.

– А если серьезно, поздравляю. Отличная идея – написать книгу. Появится в магазинах – куплю. С тех пор как колледж закончил, одни медицинские журналы читаю, нужно же какое-то разнообразие. А то стыд и позор…

– Вот именно, – изобразила шутливый тон Грейс. Но на самом деле хуже о Стю думать не стала. Он вообще был приятный человек – умный, чуткий, добрый. Как раз такой врач – огромная поддержка для любого родителя с больным ребенком. Они с Джонатаном не меньше восьми лет подменяли друг друга в случае необходимости. Джонатан ни разу не критиковал работу Стю, и это было по-настоящему удивительно, учитывая, о какой сложной терапии речь. Не говоря уже о личных отношениях с пациентом и его родителями.

О многих своих коллегах Джонатан отзывался гораздо менее одобрительно. Например, его непосредственный начальник Росс Уэйкастер был слишком замкнут, чересчур осторожен и ни на шаг не отступал от привычных консервативных методов, даже когда того требовали обстоятельства. Вдобавок Уэйкастер был не способен объяснить родителям простым, понятным языком, что происходит с их ребенком. Иногда Джонатан натыкался на отцов и матерей пациентов Уэйкастера в коридорах – те буквально рыдали от того, что не в силах разобраться в ситуации.

У коллеги, переехавшей то ли в Санта-Фе, то ли в Седону, чтобы практиковать так называемые «параллельные стратегии», были свои недостатки? Как ее звали – Рона? Рена? В любом случае Джонатан называл ее полной дурой и говорил, что этой женщине вообще не следовало идти во врачи. Зачем получать медицинское образование, если потом собираешься размахивать благовониями под заклинания друидов?

Были в больнице и неприятные медсестры, притворявшиеся глухими, если Джонатан их о чем-то просил – даже если просьба была предельно вежливой. Делали они это просто из вредности. У врачей и медсестер вообще идет постоянная битва.

А про отдел по связям с общественностью даже говорить не приходится! Когда Джонатана безо всякого их участия объявили одним из лучших врачей по версии журнала «Нью-Йорк мэгэзин», даже не поздравили, и вообще проигнорировали это событие. А ведь благодаря этой самой статье имидж больницы пошел вверх, и интерес к ней увеличился.

Ну и, конечно, Роберт Шарп-третий. Тот самый Шарлей. Зловредный, злопамятный человек и вдобавок недальновидный, ограниченный, зацикленный на бюрократических формальностях администратор.

Но Стю Розенфельд был совсем не таким. Изрядно облысевший, с широким носом и какой-то детской, невинной улыбкой. Грейс представила, каким будет его маленький сын. Веселый, жизнерадостный и наверняка очень умный мальчик. Пухлые щеки Трейси и улыбка Стю. Легко было представить, как отец катает сына на широких плечах. Грейс была искренне рада за него. На некоторое время ей вообще стало веселее. Она больше не была стоявшей под дождем несчастной женщиной, боявшейся каких-то неведомых проблем, страх перед которыми преследовал, будто навязчивый шепот. Грейс больше не чувствовала себя загнанной в угол и очутившейся под стеклянным стеклом, как в романе Сильвии Платт.

Она просто женщина, болтающая с коллегой мужа, пусть и под дождем. И у нее нет ни малейших поводов для беспокойства. Они со Стю еще немного поговорили на самые разные темы – про книги, про ребенка, которого собирались назвать двумя именами, американским и корейским – Сет Чин-Хо Розенфельд, и про День святого Валентина. Джонатан всегда дарил Грейс подарки на четырнадцатое февраля. Обязательно цветы – только не розы, их Грейс не любила. Предпочитала лютики. Одновременно такие выносливые и такие нежные. Грейс никогда не надоедало ими любоваться.

Стю был счастлив, потому что его жена ждет ребенка, и все хорошо, а Грейс была практически счастлива, ведь она почти поверила, что и у нее тоже все хорошо. Во всяком случае, ей очень этого хотелось.

И тут Стю Розенфельд произнес слова, после которых на Грейс обрушился тот самый стеклянный колпак, воздух под которым был вредоносным и ядовитым. Всего пять слов – Грейс потом сосчитала. Она снова и снова перебирала их в уме – вдруг не так поняла? Однако эти слова перевернули всю ее жизнь с ног на голову. И слова эти были такие:

– Как там Джонатан? Чем занимается?
Глава 11
Белая полоса, черная полоса
Потом Грейс не помнила, как покинула то страшное место, тротуар Восточной Шестьдесят девятой улицы, как вышла на Йорк-стрит, как шагала по длинным, мокрым, отвратительным улицам Ист-Сайда до Реардона. Как она вообще умудрялась переставлять ноги? Почему просто не застыла возле какой-нибудь витрины, остолбенело глядя на собственное ошеломленное отражение? Мысли то неслись на огромной скорости, то замирали. Одни и те же, снова и снова. Мучительные, невыносимые. И конечно, стыд – для Грейс это было непривычное чувство, от которого она отказалась давным-давно, когда выросла и поняла, что не обязана нравиться всем вокруг, – более того, это попросту невозможно. После того как Грейс это поняла, у нее просто гора с плеч свалилась. Только ей самой и ее близким позволено выносить суждения относительно ее поступков. А значит, сгорать от стыда больше не придется. Так и получилось.

Но стоило вспомнить стоявшего на углу Стю… Как он на нее посмотрел! А Грейс могла лишь молча глядеть на него. Простой, безобидный вопрос заставил обоих застыть, как громом пораженных. Должно быть, потрясенное выражение лица собеседницы сказало Стю все. Он понял, что она, Грейс Сакс, не знает чего-то очень важного. Теперь изначальная причина беспокойства Грейс – куда пропал Джонатан? – резко отступила на второй план. Однако новая проблема была гораздо, гораздо хуже.

Грейс отпрянула. Вопрос неприятно резанул уши, точно звук застежки из двух липучек, которые отклеивают друг от друга. Казалось, тротуар под ногами вдруг сделался неровным.

– Грейс?.. – растерянно произнес Стю, но с тем же успехом мог говорить на другом языке – таком, который Грейс с трудом разбирала бы, но сама говорить не могла. И вообще, тратить энергию на болтовню она не собиралась. Грейс срочно надо было сбежать. – Грейс! – окликнул Стю, когда она устремилась прочь.

Грейс обошла его, как футболист игроков из команды противника. Проходя мимо, даже не взглянула. И оборачиваться не стала.

Шестьдесят девятая улица и Первая авеню.

Семьдесят первая улица и Вторая авеню.

Семьдесят шестая улица и Третья авеню.Как бы там ни было, Грейс продвигалась вперед – правда, исключительно на автопилоте. Но не на том автопилоте, когда просто задумаешься на ходу. Ощущение было, как во время неровного, прерывающегося сна, когда постоянно просыпаешься и толком не отдыхаешь. Грейс пыталась взять себя в руки, но усилия не приносили результата.

Вот она прошла еще два квартала. Потом какой-то толчок, боль. Еще два квартала позади. Грейс чувствовала себя больной, тяжело больной. Все, чего ей хотелось, – найти Генри, даже если ради этого придется ворваться в школу и бегать по коридорам, выкрикивая его имя, вломиться в класс или лабораторию, схватить сына за густые темные волосы. Устроить сцену, будто ненормальная – хотя почему «будто»? «Где мой сын?» – закричит Грейс. Причем, когда представляла эту картину в воображении, ее совершенно не смущало, что все на нее смотрят. А потом Грейс утащит сына за собой прочь, сначала в коридор, потом во двор и, наконец, обратно домой.

И что потом? Грейс понятия не имела. Как она может догадаться, что предпринять, когда толком не знает, что случилось? Грейс очутилась в тупике. А улица, где находился Реардон, по-прежнему была полна репортеров. Приехали другие фургоны с телевидения, с эмблемами каналов и спутниковыми тарелками на крышах. Штуки три, не меньше. На тротуарах толпились представители СМИ, слетевшиеся на трагедию, будто стервятники. Впрочем, сейчас Грейс о трагедии Малаги Альвес думала меньше всего. И когда ухоженная девушка с заученной, будто приклеенной улыбкой попыталась остановить Грейс вопросом: «Здравствуйте, можно вас на пару слов?», захотелось отмахнуться от нее, будто от комара.

При других обстоятельствах Грейс могла бы позволить себе огорчаться из-за смерти женщины, с которой общалась всего один раз. Но сегодня ее волновали собственные проблемы. Что-то определенно было не так, теперь Грейс отлично это понимала. И это что-то имеет прямое отношение к ней, ее мужу и сыну.

Грейс не хотелось разговаривать с другими мамашами. Стоя среди них во внутреннем школьном дворе, арка у входа в который служила чем-то вроде пропускного пункта, который удавалось преодолеть только «своим», Грейс с облегчением почувствовала, что среди присутствующих воцарился дух мрачной солидарности. По сравнению с утром многое изменилось – женщины больше не гудели, будто растревоженный улей. Они просто стояли с угрюмым видом – в толпе, но не разговаривая. Единственным видом общения были едва заметные жесты. Создавалось впечатление, будто мамаши наконец пришли в чувство и поняли, что произошло с несчастной женщиной, и это осознание заставило их забыть о классовых и финансовых различиях между ними и Малагой Альвес. А может, просто поняли, что загадку ее убийства не удастся разрешить в два счета. Видимо, с тех пор как они отвели детей в школу утром, ясности не прибавилось. А поняв, что расследование затягивается, мамаши решили, что уместнее всего поумерить страсти.

Оказавшись на территории для «своих», Грейс обратила внимание, что нянь вокруг очень мало. Встревоженные матери учеников Реардона, видимо, массово решили, что некоторые моменты в жизни ребенка слишком важны, чтобы перекладывать участие в них на постороннего человека. У Макса в школе в первый раз убийство! Хлоя в первый раз будет иметь дело с жадной до сенсаций прессой! Какой важный этап в формировании характера! Естественно, мамаши побросали все и кинулись поддерживать детей. Конечно, сначала надо было дождаться, когда приглашенные Робертом Коновером психологи проведут специальные занятия.

Видимо, все собравшиеся искренне считали себя ответственными родителями. Надо же быть рядом с ребенком в такой ответственный день, который все, имеющие отношение к Реардону, запомнят надолго. Возможно, спустя годы сыновья и дочери будут вспоминать день, когда умерла мать мальчика из их школы – вернее, не умерла, а была жестоко убита. Будут рассказывать, как растеряны и напуганы были, в первый раз услышав о таком страшном злодеянии. Но зато в конце учебного дня мама сама, лично пришла за ними в школу, утешила и успокоила. А перед тем, как вести домой, или в балетную школу, или к репетитору, побаловала чадо чем-нибудь приятным.

Как ни странно, в глаза друг другу никто не смотрел. Дети спускались в холл, и по их виду было не похоже, чтобы кто-то из них был травмирован случившимся. Некоторые очень удивились, увидев матерей вместо привычных нянь. Генри тащился в хвосте, одним из последних. На плече болтался рюкзак, в лямку которого было продето подметавшее пол пальто. Грейс была так рада видеть сына, что даже не сделала Генри замечание.

– Привет, – сказала она.

Генри посмотрел на нее из-под густых бровей:

– Видела машины телевизионщиков?

– Да. – Грейс надела собственное пальто.

– У тебя что-нибудь спрашивали?

– Нет. Вернее, пытались. Вот только не пойму зачем.

– Ну правильно. Что ты можешь знать?

Конечно же ничего, подумала Грейс. Но, видимо, у журналистов сложилось впечатление, что, как член родительского комитета, Грейс должна быть в курсе дела.

– Папа вернулся? – спросил Генри.

Они спустились с крыльца и вышли во двор. На тротуарах тут и там были видны люди с камерами. По меньшей мере двое вели активную съемку. Грейс инстинктивно опустила голову.

– Что? – переспросила она.

– Папа вернулся?

– Нет. – Грейс покачала головой. И тут ей пришла в голову мысль. – А папа тебе сказал, что вернется сегодня?

Генри как будто задумался. Выйдя за ворота, они торопливо и решительно зашагали на запад.

– Ну, этого он не говорил, – наконец протянул Генри. Они почти дошли до угла.

У Грейс перехватило дыхание. На какой-то неприятный момент показалось, что она сейчас расплачется. Прямо здесь, посреди тротуара.

– Генри, – произнесла она, – отвечай, пожалуйста, как следует. Что сказал папа?

– Н-ну… – Вид у Генри стал немного растерянный. – Он не говорил, когда вернется. Просто сказал, что уезжает.

– Что?.. Уезжает? – растерялась Грейс. Асфальт под ногами снова наклонился, да так, что стало трудно стоять.

Генри пожал плечами. В этот момент он был до омерзения похож на среднестатистического подростка, разговаривающего – вернее, не разговаривающего – с родителями. Это классическое пожатие плечами, означающее «только не вмешивайте меня в свои дрязги». Грейс всегда подшучивала на эту тему, потому ей самой с подобными выходками дело иметь не приходилось. Ну почему подростковое упрямство разыгралось у Генри именно сегодня?

– Я не спрашивал. Папа просто позвонил, чтобы сказать, что уезжает.

Грейс схватила сына за плечо и сама почувствовала, что вцепилась, точно хищная птица в добычу.

– Постарайся вспомнить, что конкретно он сказал. Слово в слово.

Генри посмотрел Грейс в глаза и, видимо, заметил что-то такое, что ему не понравилось. Сын отвел взгляд.

– Генри, я тебя очень прошу.

– Сейчас, сейчас. Я вспоминаю. Папа сказал: «Надо уехать на пару дней». Позвонил мне на мобильник.– Когда?

У Грейс голова шла кругом. Она отчаянно вцепилась в собственную сумку, будто та была спасательным кругом.

И снова пожатие плечами.

– Вроде в понедельник. Забирал скрипку из музыкального класса, и тут звонок. Папа только сказал, что уезжает, и больше ничего.

– Куда уезжает? В Кливленд, да? На медицинскую конференцию?

– Он не сказал. Наверное, надо было самому спросить.

Что это – чувство вины? Неужели Генри теперь будет винить в случившемся себя? «А ведь я мог помирить родителей…» Нет, что-то Грейс совсем занесло.

– Генри, ты ни в чем не виноват, – произнесла Грейс медленно и осторожно. Даже слишком осторожно – совсем как пьяный, пытающийся притвориться трезвым. – Жаль, что папа не высказался пояснее и не поставил нас в известность насчет своих планов.

Грейс осталась довольна. То, что надо. Интонация раздраженная, но при этом не слишком сердитая. Что-то вроде «Ох уж этот папа!».

– Папа говорил мне про Кливленд, но вчера наткнулась дома на его телефон. Представляешь, забыл! До чего неудобно получилось! Бабушку Еву эта новость совсем не обрадует, так что сегодня вечером приготовься быть милым и очаровательным.

Генри кивнул, но теперь сын усиленно старался не встречаться с матерью глазами. Стоял на тротуаре, сунув большие пальцы под широкие ремни рюкзака, и смотрел на что-то в дальней части Парк-авеню. На какой-то тяжелый момент Грейс решила, что Генри знает что-то очень важное об отъезде Джонатана. Например, где он или когда вернется. Что-то такое, что не известно Грейс. При одной мысли сердце пронзила острая, туманящая голову боль. Однако Грейс промолчала. Вдвоем с сыном они зашагали по Парк-авеню. Генри тоже продолжал хранить молчание.

Грейс думала о том, как боится сегодняшнего вечера. Папины холодность и сдержанность иногда бывали очень удобными качествами, и сегодня был как раз такой случай. Но, к сожалению, у его жены желания совать нос в чужие дела хватало за двоих. Стоило Еве обнаружить нарушение приличий и благопристойности – в любой форме, – и отец Грейс сразу начинал требовать объяснений. Похожее ощущение возникает, когда исследуют больной зуб, ища признаки кариеса.

Взять хотя бы случай, являющийся ярким примером этого любопытства. Еве вдруг захотелось узнать, почему Грейс каждый день возит маленького Генри в подготовительную школу в Вест-Виллидж, куда приходится ездить на метро, когда на углу Семидесятой улицы и Парк-авеню есть отличное заведение того же профиля – между прочим, лучшее в городе! Грейс вынуждена была объяснять, что главная причина предельно проста – Генри, как и большинство детей, пробовавших поступать в Эпископал, не приняли. Любой человек, хотя бы отдаленно знакомый с нелепейшими правилами в подготовительных школах Нью-Йорка, просто пожал бы плечами. Но мачехе непременно надо было знать, с чего вдруг Генри не приняли. В результате папу этот вопрос, конечно, тоже заинтересовал. Двое гениальных детей Евы, с молоком матери впитавшие любовь к опере и осознание собственного превосходства, закончили сначала школу Рамаз, потом Йель, затем достигли земли обетованной – один в Иерусалиме, другой – на Уолл-стрит. Поэтому теперь Ева устремила на Грейс удивленный взгляд, как будто в жизни не слышала такого глупого оправдания.

На самом деле Генри был сильно привязан и к деду, и к Еве, хотя понимал всю ограниченность их представлений о жизни. Ужины в доме Рейнхартов имели много плюсов – вкусное угощение, отличный шоколад, похвалы и внимание двух людей, которые его любят и ценят. Однако платить за эти удовольствия приходилось неукоснительным соблюдением формальностей и всех до единого правил этикета.

Чтобы сидеть за широким столом из красного дерева или кое-как примоститься на длинном диване середины века, требовалось немало усилий – и от Грейс, и тем более от ее двенадцатилетнего сына. Но сегодня весь этот дискомфорт будет только отвлекать от главной тревоги и таким образом может сослужить хорошую службу.

Деревья на Парк-авеню были украшены праздничными гирляндами, мигавшими желтыми и синими огоньками на фоне прояснившегося вечернего неба. Грейс и Генри продолжали медленно идти рядом, но по-прежнему не разговаривали. Пару раз Грейс приходили в голову какие-то мысли, но стоило открыть рот, чтобы их озвучить, и она сразу понимала, что лучше промолчать. Одни слова казались неискренними, другие не в состоянии были разрядить обстановку.

Грейс не стыдилась, что соврала сыну, хоть это и было нехорошо. Но, по крайней мере, ее слова сочетались с тем, что она говорила раньше. К сожалению, Грейс не могла припомнить, что конкретно солгала до этого. И вообще, сама уже запуталась. Она ведь так и не разобралась, что происходит с Джонатаном, но определенно что-то неприятное и тревожное, будто волчий вой поблизости.

Грейс поплотнее запахнула пальто. Шерстяной воротник царапал шею. Генри шел, чуть сгорбив плечи, будто стеснялся своего высокого роста. Сын не отрывал взгляд от тротуара за исключением случаев, когда мимо проходил человек, выгуливающий собаку. Генри отчаянно мечтал о собаке и тщетно выпрашивал питомца уже много лет. У Грейс домашних животных не было, она к ним не привыкла и о собаках ничего не знала. А опыт Джонатана ограничивался проживанием под одной крышей с черным лабрадором по кличке Ворон, который на самом деле был питомцем избалованного младшего брата. Из-за неприятных ассоциаций Джонатан собаку заводить тоже не стремился.

Муж рассказывал, что, когда он учился в девятом классе, Ворон вдруг исчез. Дома, кроме Джонатана, никого не было. Все члены семьи ужасно переживали и строили догадки, что могло произойти. Забыли запереть калитку? Или собаку кто-то украл? Дошло до обвинений – Джонатан рассказывал, что все накинулись на него. Якобы это он недоглядел за собакой, за которой, строго говоря, должен был смотреть хозяин. Типичное поведение для такой неблагополучной семьи, подумала Грейс. И все же – как жестоко сваливать всю вину на мальчика! К тому же у Джонатана аллергия на собачью шерсть.

Когда отец Грейс только начал встречаться с Евой, у нее была собака. Даже две – перекормленные братья-даксхунды Захер и Зиги, которые общались в основном друг с другом и больше ни на кого внимания не обращали. Чтобы заставить их поиграть с Генри, надо было постараться. Оба брата давно умерли от старости. Сначала их заменил померанский шпиц. Из-за многолетнего близкородственного скрещивания у бедняги клоками выпадала шерсть, да и умом он не отличался, а потом и вовсе умер от какой-то болезни, встречающейся только у самых чистокровных собак. Недавно Ева взяла новую собаку, тоже даксхунда. Звали его Карл, и характер у пса был ненамного приятнее, чем у предшественников. Обязанность выгуливать Карла целиком и полностью была возложена на папу. Грейс до сих пор удивлялась, видя его гуляющим с собакой. Но, пожалуй, новая привычка оказалась для него полезна. Из-за проблем с бедрами отец больше не мог играть в любимый теннис раз в две недели, а физические упражнения ему были необходимы.

Когда они с Генри вышли с Парк-авеню на Семьдесят третью улицу, Грейс сразу заметила пожилого человека и собаку. Генри радостно припустил вперед, приветствуя дедушку. С удивлением Грейс заметила, насколько внук его перерос. Даже принялась гадать, в чем причина – в увеличившемся росте Генри или в уменьшившемся отцовском? Когда они обнялись, деду почти не пришлось наклоняться к внуку. Можно было подумать, будто ее отец здоровается не с ребенком, а с коллегой чуть-чуть пониже его. Грейс представила, как отец и Генри продолжают расти в противоположных направлениях – одного не видно от земли, у второго голова скрывается в облаках. Да, приятного мало.– Привет, Карл!

Когда Грейс подошла, Генри здоровался с собакой. Карла встреча в восторг не привела, однако чисто из вежливости пес вяло повилял хвостом, за что был вознагражден явно избыточными, по мнению Грейс, похвалами. Фридрих Рейнхарт передал поводок Генри, и мальчик взялся за дело со всей добросовестностью, подводя Карла ко всем встречавшимся на пути деревьям.

– Здравствуй, Грейс, – сказал отец, чуть приобняв дочь. – Ну и вырос же он!

– Это точно. Честное слово, иногда прихожу утром его будить, и кажется, будто Генри за ночь еще подрос. Скоро на кровати помещаться перестанет. Прямо прокрустово ложе.

– Ну, у вас все не так драматично, как в древнегреческом мифе, – возразил отец. – Джонатан успевает к ужину? Или задерживается в больнице?

Грейс забыла позвонить Еве и предупредить, что Джонатан не придет. Грейс сразу почувствовала себя больной.

– Точно не уверена, – смущенно выговорила она. – Может, и придет.

Грейс сказала себе, что, строго говоря, не лжет. Вдруг случится маленькое чудо, и Джонатан действительно придет?

– Хорошо, – произнес отец. – Холодно сегодня, правда?

Разве? Грейс, наоборот, было жарко. Под шерстяным воротом свитера чесалась шея. Грейс посмотрела на безупречно причесанные серебристо-белые волосы отца, не доходящие ровно полдюйма до воротника тяжелого пальто. Ева стригла его сама длинными острыми ножницами. Этим умением она овладела еще в первом браке. Покойный муж разделял любовь Евы к экономии, хотя оба были людьми обеспеченными. Супруги обожали искать новые способы потратить как можно меньше денег.

Грейс даже несколько раз позволила Еве подстричь Генри. Ева первой замечала, когда длина становилась «неприличной» – впрочем, ее этот вопрос волновал гораздо больше, чем других членов семьи. Кроме того, Еве почему-то доставляло удовольствие стричь единственного внука своего мужа. Вдобавок она очень хорошо владела ножницами. Четко и деловито щелкая лезвиями, Ева ходила вокруг того, кого стригла, и волосы только успевали падать на плиточный пол хозяйской ванной. Еве вообще нравилось обнаруживать «беспорядок», чтобы потом радостно его устранять.

Следуя за папой в подъезд, Грейс вынуждена была признать, что Ева хорошо заботится о нем. Впрочем, эта мысль приходила ей в голову неоднократно. Увы, простой вывод никак не мог заставить Грейс полюбить мачеху, и эта мысль ее тоже посещала неоднократно.

– Карлос, – обратился отец к лифтеру, когда тот закрыл решетчатую дверцу лифта, – ты ведь помнишь мою дочь и внука?

– Здравствуйте, – произнесли Грейс и Генри почти хором.

– Добрый вечер, – ответил Карлос, не сводя глаз со сменяющих друг друга номеров этажей. Лифт в доме был старый, и управление им требовало определенных навыков и усилий. Чтобы кабина остановилась на нужном этаже, точно вровень с дверьми, надо было постараться.

Как обычно, вся семья ехала в полном молчании. Наконец добрались до четвертого этажа. Лифтер распахнул перед ними дверцу и пожелал приятно провести время. Генри наклонился и отстегнул поводок от ошейника Карла. Пес весело припустил к двери. Их на маленькой площадке было всего две. Как только отец шагнул на порог, до Грейс и Генри сразу донесся запах моркови.

– Привет, бабушка, – поздоровался Генри, вслед за Карлом заходя на кухню.

Отец снял пальто, потом помог раздеться Грейс и повесил верхнюю одежду на вешалку.

– Будешь что-нибудь пить? – предложил он.

– Нет, спасибо. Но ты, если хочешь, не стесняйся…

Как будто отцу нужно разрешение Грейс.

В первый раз она побывала в этой квартире через год после свадьбы с Джонатаном, и с тех пор здесь ничего не изменилось. Надо сказать, ужин в тот раз предстоял весьма напряженный. Грейс и Джонатану предстояло познакомиться с дочерью и сыном Евы, а также их мужем и женой. Ребекка была всего на два-три года старше Грейс и только что родила второго сына (мальчик был в одной из спален, и весь вечер за ним присматривала няня). Для такого случая все семейство специально прибыло из самого Гринвич-Виллидж[28]. А сын Евы Рейвен и его раздражительная супруга Фелиция проживали на Шестьдесят седьмой улице, но уже тогда собирались эмигрировать в Израиль. В этот вечер всех троих «детей» собрали для того, чтобы в торжественной обстановке сообщить – их родители намерены вступить в официальный брак. Была назначена дата свадьбы – через два месяца. Более того, отец согласился на нечто совершенно небывалое – оставить фирму на целых два месяца, чтобы отправиться в долгое свадебное путешествие по Италии, Франции и Германии.

Трудно сказать, у кого из «детей» новость вызвала меньше энтузиазма. Грейс, конечно, была рада за папу. Хорошо, что он нашел спутницу жизни. Да и Ева с самого начала проявляла по отношению к нему много заботы и внимания, быстро и четко организовав быт Фридриха Рейнхарта. К сожалению, после смерти матери Грейс сам он с этой задачей не справлялся и явно нуждался в помощи. Однако Грейс, как ни старалась, теплых чувств к Еве испытывать не могла. Увы, вряд ли она когда-нибудь проникнется к мачехе привязанностью. Да и дети Евы уже с первого взгляда не внушали симпатии.

Ужин состоялся в Шаббат[29]. Ребекка и Рейвен едва могли скрыть неодобрение, видя, как Грейс и Джонатан пренебрегают иудейскими ритуалами. Причем смущал их даже не вопрос веры. Религиозные чувства заинтересованных сторон значения не имели. Проблема была во внешнем соблюдении традиций, и в этом отношении Грейс с Джонатаном сильно отставали.

Перед тем как отправляться в гости, они заранее договорились, что будут выполнять все требуемые действия, а когда не уверены, как надо себя вести, – просто наблюдать и повторять. Однако эта парочка сразу раскусила трюк.

– Ты что, не помнишь кидуш?[30]– с плохо скрываемым презрением спросил Джонатана Рейвен. Общение и без того было прохладным, а после этого вопроса температура в столовой будто понизилась на несколько градусов.

– Боюсь, что нет, – дружелюбно и спокойно ответил Джонатан. – Иудеи из нас с Грейс никудышные. Когда был маленький, родители даже рождественскую елку наряжали.

– Рождественскую елку?.. – повторила Ребекка. А ее муж, тоже инвестиционный банкир, не постеснялся скривить губы. Грейс сидела молча, как самая настоящая трусиха, и ни слова не сказала. Так же как и отец. А ведь они тоже праздновали Рождество – с марципаном, музыкой Генделя и десертами из кондитерской «Уильям Гринберг». Эти праздники они устраивали все ее детство и получали от них большое удовольствие.Пока Грейс предавалась воспоминаниям, Ева вместе с Генри и Карлом вышла в коридор и вежливо чмокнула Грейс в обе щеки.

– Генри сказал, что Джонатан не придет, – проговорила мачеха.

Грейс взглянула на сына. Тот наклонился, гладя равнодушного даксхунда. Собака полностью игнорировала все попытки Генри подружиться. Лицо Евы отражало сдерживаемое из чувства приличия недовольство. Нарядилась хозяйка в одну из своих многочисленных кашемировых «двоек». В ее гардеробе были богато представлены все оттенки бежевого, от почти белого до почти коричневого. Но в основном Ева предпочитала желтовато-бежевый – именно в этот цвет она была одета сегодня. «Двойки» ей очень шли – во-первых, открывали изысканные ключицы, а во-вторых, выгодно демонстрировали грудь Евы, которая, несмотря на впечатляющие размеры, совершенно не обвисла. А ведь хозяйке было шестьдесят два года.

– В чем дело? – спросил отец. Он только что вернулся от расположенного в гостиной бара с графином виски.

– Похоже, Джонатана к ужину можно не ждать, – сухо пояснила Ева. – Мы ведь, кажется, договорились, что ты заранее позвонишь и скажешь, если он не приедет.

Это была правда. Грейс действительно обещала позвонить. Но неужели ее промах настолько серьезен, что заслуживает ледяной волны осуждения?

– Извини, Ева, – принялась оправдываться Грейс. Оставалось только уповать на весьма сомнительный проблеск милосердия со стороны сурового судьи. – Мне очень жаль. Совершенно вылетело из головы. И вообще, я все ждала, когда Джонатан позвонит… думала, вот-вот…

– Ждала, когда позвонит? – Вид у папы стал почти оскорбленный. – Не понимаю. Разве ты не можешь сама позвонить собственному мужу?

Грейс устремила на папу и Еву предостерегающие взгляды, однако постаралась скрыть раздражение. Потом спросила Генри, много ли задали в школе.

– Только по основам науки, – ответил сын. Генри сидел на полу и чесал за ушами у неблагодарного Карла.

– Тогда пойди в кабинет и по-быстрому все сделай.

Генри встал и вышел. Собака осталась.

Грейс рассудила, что лучше всего преподнести новости непринужденно, будто ничего особенного в ее семейной жизни не происходит. Вдруг случится чудо, и отец с Евой для разнообразия оставят Грейс в покое?

– Джонатан куда-то запропастился, – проговорила Грейс с напряженным смешком. – Если честно, понятия не имею, где он. Вот такая незадача.

Отец с Евой, конечно, на этом не успокоились. Супруги переглянулись. С ледяным выражением на лице, которому позавидовала бы Снежная королева, Ева развернулась на каблуках и вернулась на кухню. Грейс осталась наедине с папой. Тот продолжал сжимать в руке графин. Вид у отца был почти разъяренный.

– Не представляю, как можно так наплевательски относиться к людям, – отрывисто бросил он. – Понимаю, на работе ты весь день заботишься о чувствах клиентов, но могла бы хоть немного побеспокоиться о чувствах Евы.

Отец сел. Он явно ожидал, что Грейс последует его примеру, однако она слишком растерялась – обвинение, откровенно говоря, озадачивало. Выпад против профессии – это что-то новенькое. Конечно, отец Грейс относился к психотерапии безо всякого одобрения и к выбору дочерью профессии отнесся без восторга. Но при чем же здесь Ева?

– Извини, – осторожно начала Грейс. – Если честно, просто забыла. К тому же надеялась, что Джонатан вот-вот позвонит, и тогда буду знать наверняка…

– А самой позвонить в голову не пришло? – спросил отец таким тоном, будто разговаривал с глупым ребенком.

– Я звонила, но…

Вот именно – но. Джонатан явно не хотел, чтобы жена до него дозвонилась. Грейс нервничала и не представляла, что это может значить. А может, она просто делает из мухи слона? Из-за всех этих переживаний Грейс ни о чем другом не думала и просто не могла заставить себя тревожиться из-за Евы и ее трепетного отношения к количеству столовых приборов. Более того, Ева не просто не любит Грейс – эта женщина не испытывает к ней ни малейшей симпатии. И Грейс отвечает ей взаимностью, однако старается держаться в рамках приличия, потому что эта женщина – жена папы.

– «Но»? – не сдавался отец.

– Хорошо, у меня нет оправдания. Я знаю, как важны для Евы наши ужины.

Этим ответом Грейс умудрилась окончательно испортить ситуацию. С таким же успехом можно было просто заявить: «Да я вообще приходить не хотела! Лучше бы отправились в ресторан «Шан Ли», стрескали бы ребрышек и лобстера по-кантонски. Все лучше, чем таскаться сюда раз в неделю и терпеть плохо скрываемую враждебность Евы! Эта женщина давно уже решила, что я ее драгоценным детишкам в подметки не гожусь, и вообще не заслуживаю чести вкушать ее фирменный морской язык и картофельные крокеты! Не говоря уже о гостеприимстве и хорошем отношении! И вообще, что взрослая зрелая женщина должна испытывать по отношению к единственному отпрыску любимого мужа? Отпрыску, в ранней юности, почти в детстве лишившемуся матери? Ах да! Материнскую нежность! А если не искреннюю, то хотя бы демонстративную, приличия ради».

Но нет, этого Грейс вслух говорить не собиралась. В подобных ситуациях Грейс представляла, что перед ней стоит клиентка и рассказывает, как скучает по матери. Клиентке примерно под сорок, замужем, есть ребенок и достаточно успешная карьера. И что же ей на это ответит Грейс-психолог? А клиентка между тем продолжает. Отца она любит, он ведь родной ей человек, но близких отношений у них никогда не было. После того, как мать умерла, он женился снова. Клиентка, конечно, рада за него – она ведь волновалась, как папа справится один. Разумеется, ей очень хочется наладить хорошие отношения с отцовской женой. Потом клиентка признается, что надеялась хотя бы частично обрести то, чего недополучила в юные годы, хотя и понимала, что стать ей второй матерью эта женщина не сможет. Однако можно хотя бы не вести себя так, будто оказываешь дочери мужа огромную честь, снисходя до нее! Вернее, честь оказывается даже не дочери, а мужу. Короче говоря, клиентка жалеет, что им вообще приходится видеться.

Тут она, конечно, разражается слезами, ведь в глубине души клиентка и сама прекрасно понимает – для нее в этой семье больше нет места. Грейс-психолог посмотрит на эту несчастную женщину у себя на кушетке и, наверное, скажет: как печально, что отец постоянно игнорировал потребность своего ребенка в любви и нежности. И тогда обе – и психолог, и клиентка – притихнут и задумаются. Да, действительно, очень печальная история. Но в результате обе придут к единственно разумному выводу: отец взрослый человек и имеет право сам принимать решения. Может, он и передумает, но уговоры дочери тут никак не помогут.

А теперь – что касается жены. Она не моя мать, подумала Грейс. Моя мать умерла, и отец женился опять. И теперь я ужасно оскорбила его новую жену, не предупредив, что мой муж на ужин не придет. Надо было позвонить и сказать: «Угадай, на кого сегодня не накрывать?» Грейс невольно улыбнулась.

– По-твоему, это смешно? – сурово произнес отец.Грейс взглянула на него.

– Наоборот – совершенно ничего смешного, – ответила она.

Да, подумала Грейс, близких не выбирают, и именно поэтому надо стараться поддерживать отношения с теми, которые есть, потому что других у нас не будет. Грейс старалась изо всех сил, уже много лет несколько раз в месяц посещая эти самые традиционные ужины. Причем начала с тех пор, как отец в первый раз пригласил Еву Шайнборн на «Четыре последние песни» Штрауса, а потом – на ужин в ресторан «Джинджермен». Однако все старания Грейс пропадали даром. Ни разу она не почувствовала от Евы ни малейшего проявления теплоты, ни проблеска интереса по отношению к Грейс и Джонатану. И, несмотря на это обстоятельство, продолжаю в том же духе, подумала Грейс. Чего здесь больше – чувства долга или надежды? В любом случае глупо.

Отец продолжал сердито глядеть на Грейс. Ева, очевидно, отправилась выполнять тяжкую, непосильную работу. До чего обременительно тащить на кухню громоздкую, неподъемную дополнительную тарелку! Не говоря уже о салфетке, столовых приборах, стакане для воды и бокале для вина! Что за каторжный труд! И тут Грейс поняла: больше всего ей сейчас хочется развернуться и уйти. Цитируя модную фразу, регулярно вылетающую из увеличенных при помощи ботокса уст знаменитостей, настоящих и мнимых: «Я переросла эти отношения». Однако вслух Грейс этого говорить не стала. Вместо этого сказала: «Папа, с Джонатаном что-то не то. Я очень боюсь».

Хотя погодите – Грейс только хотела произнести эти слова. Уже совсем было собралась, как вдруг в кожаной сумке зазвонил мобильный телефон. Забыв про все – и про папу, и про чувство собственного достоинства, – Грейс стянула ремешок с плеча и принялась рыться в многочисленном содержимом ридикюля – записные книжки, кошелек, ручки, айпод, который в последний раз слушала несколько месяцев назад, ключи, подписанное разрешение от родителей, чтобы Генри вместе со всем классом мог отправиться на экскурсию на остров Эллис, – Грейс все забывала его отдать. Потом визитка лучшего продавца скрипок, которую дал Виталий Розенбаум, – из старого инструмента Генри вырос. Грейс отчаянно надеялась, что звонит именно Джонатан. Должно быть, вид у нее был совсем дикий. Грейс копалась в сумке так, будто, подобно герою боевика, должна была срочно найти и обезвредить взрывное устройство. Но держаться в рамках приличий Грейс не могла. «Только не вешай трубку! – мысленно взмолилась она. – Джонатан, не смей вешать трубку!»

Наконец Грейс нащупала мобильник и выудила его наружу, точно ныряльщик драгоценную жемчужину. Посмотрев на дисплей, растерянно моргнула. Она увидела вовсе не стетоскоп, как рассчитывала. Хотя предположение, конечно, было нелепое – Джонатан ведь оставил телефон. Правда, можно было допустить, что он вернулся домой, отыскал «блэк-берри» и позвонил с него жене. Вторым вариантом, на который надеялась Грейс, был неизвестный номер с кодом Среднего Запада («Грейс, твой муж полный идиот! Представляешь, потерял телефон!»). Нет, на дисплее значилось: «Полиция. Мендоса». Грейс ощутила сильнейшее раздражение и досаду.

И тут ей пришло в голову – вдруг с Джонатаном что-то случилось? Что, если его убили и нашли тело, а теперь звонят Грейс, чтобы сообщить ужасную новость? Но, с другой стороны, почему тогда звонит Мендоса? Может, его теперь к ней прикрепили? Интересно, существует ли среди офицеров полиции такая практика? Один раз попадешь в поле зрения, как подозреваемый или как свидетель, – и готово. Любопытно, сколько жителей Нью-Йорка приходится на каждого офицера полиции? И как удивительно, что за два дня Мендоса уже второй раз желает с ней пообщаться.

Наконец Грейс решила не отвечать по телефону. Однако отец продолжал сидеть напротив, пристально глядя на нее. Наконец спросил:

– Джонатан звонит?

Грейс снова взглянула на дисплей, будто мобильник мог передумать, и сейчас она увидит номер мужа. Но нет – по-прежнему Мендоса.

– Папа, – проговорила Грейс. – Я, наверное, недостаточно ясно выразилась. Понимаешь, я понятия не имею, где Джонатан. Думала, он на медицинской конференции на Среднем Западе, но теперь не уверена.

– А звонить пробовала? – спросил отец, будто разговаривая с полной дурой.

Между тем мобильник перестал звонить. Отлично! Легко отделалась, подумала Грейс.

– Конечно.

– Тогда попробуй позвонить в больницу. На работе точно должны знать, где он.

«Как там Джонатан? Чем занимается?»

Грейс вздрогнула. Телефон тоже задрожал – точнее, завибрировал. Похоже, Мендоса сдаваться не собирался. И тут Грейс по-настоящему забеспокоилась. Вся накопившаяся внутри тревога разом прорвалась наружу. Ей вдруг пришла в голову мысль – вот и закончилась белая полоса, теперь наступила черная.

– Надо ответить, – произнесла Грейс, обращаясь не то к папе, не то к самой себе. – Это, кажется, важный звонок.

Отец вышел из комнаты. И тут Грейс повела себя странно. Очень твердыми, очень целеустремленными шагами направилась к одному из длинных неудобных диванов Евы. Осторожно опустила разворошенную сумку на безобразно дорогой старинный ковер, сотканный то ли в Кермане, то ли еще где-то в Персии. А потом самым категоричным, самым невозмутимым тоном, на какой была способна, Грейс вслух произнесла возмутительную ложь – сказала, что все в порядке, все нормально.

ДЖИН ХАМФРИ КОРЕЛИЦ