О Нагибине

Юрий Нагибин. Плохи рассказы, вообще, все придуманное у него - плохо. А пережитое, "Встань и иди" - почти хорошо. Но отчего "почти"?
Тот тип литературного языка, который встречается у всех советских/перестроечных писателей. Отчего-то напоминает и Валентина Катаева, и Юрия Полякова, и Константина Паустовского, или Аксенова, Битова даже.  Язык, который мучительно, невозможно воспринимать после, скажем, прозы Цветаевой или Пастернака.
Воспоминания о репрессированном отце без чистоты, уважения, самоуважения, искупления; сладострастное упоение собственной подлостью, до самолюбования; вот, дескать, служу власти, которая уничтожила моего отца, служу за большие деньги; скрываю, отрекся; вот литературный успех, вот дорогие тряпки, машина, богатый номенклатурный тесть (обязательное общее место в жизни дорого себя продающих) - и тут же отмечание своей низости как чуть ли не признака сложной, "мятущейся" натуры...
И ведь местами хорошо, именно местами, как, скажем, у Паустовского; и тому перо изменяет, стоит ему спохватиться и начать "всеми силами и строками" прославлять советскую власть - а  как непроизвольно хороши у него воспоминания о детстве - дореволюционном! И даже о Первой Мировой...
Что не дало развиться таланту, если он вообще был? Цинизм? Продажность? Вечная "раздвоенность пера"?
(Скандальный дневник Нагибина нет никакого желания читать. После повести "Встань и иди" - жестокой, саморазоблачительной, самооправдательной, сентиментальной - неуловимое ощущение гадливости.)