Аве Мария

Ей было тогда двадцать пять. Тонкая, черноволосая, аристократически бледная, Мари легко сводила с ума мужчин и казалось, не может принадлежать никому. Ни вознестись до неё, ни вызвать интереса в её глазах цвета синего винограда не смог никто. Никто, кроме Германа..

Полный и неуклюжий интеллектуал, к тому же младше по возрасту, он утонул в ней задолго до того, как понял, кто она, какая она. Мари проникла в его кровь, в каждую мысль, заворожила изящностью рук с французской сигаретой в мундштуке, алебастром кожи, искрами завитков.

Герман, потомок каких-то аристократов, кажется, декабристов, положил к её ногам лучшее, что есть в мужчине: благородство, честь, преданность, искренность. Он часами взахлёб говорил ей о Риме и Тулускуме, о понтификах и Цезаре, мечтая увидеть, впитать вдвоём синее небо Италии, Колизей, Форум, колокольное предзакатное Ave Maria..

НО НА ЗЕМЛЕ ВЕЧНО ТОЛЬКО ЗЛО. СЧАСТЬЕ ЖЕ СКОРОТЕЧНО. Сегодня умер её мечтатель, наивный мальчик-муж, самый родной и любимый, единственный. И непоправимо страшно было то, что он так никогда и не услышал от неё слов любви! Думала, ещё успеет, казалось, они будут жить на земле вечно, и всё ещё впереди..

Безудержные слёзы душили, как и в день свадьбы, когда после объявления их мужем и женой, он сказал: «Мари, я тебя люблю и буду верен до последнего вздоха». Она расплакалась тогда от счастья, и вторя ей всхлипывали регистратор и скрипач. Герман неуклюже вытирал белым платочком её щёки, шепча: «Милая моя девочка, сладкая моя девочка», нежно смотрел любящими близорукими глазами и был безмерно счастлив..

Окаменевшая от горя Мари сейчас жизнь бы отдала, чтобы только вновь обнять его, снять очки в тяжёлой оправе с римского его носа, целовать пухлые губы, шепча на ухо, что нет его лучше на земле, нет его любимее. А потом крикнуть на весь мир: «Бестужев, ты моя жизнь и я тебя люблю!»

В мире вновь была весна, и будет ещё много раз; где-то звучит вечное предзакатное Ave Maria, но солнце её жизни погасло навсегда. Глаза цвета синего винограда безучастно застыли в холодной пустоте, а дымок сигареты струйкой улетал в открытое окно, шёлковым пояском спускаясь по веткам цветущей липы..