Моя девочка

           Рисовать Оля начала рано – года в три. Помню один из первых рисунков: Баба Яга  в ступе летит над лесом.  Наклон «елок -палок» внизу картинки,  фигурка носатой «нечисти », с развевающимися лохмами, форма летящих вместе с ней тучек – всё в этом, по-детски примитивном, рисунке  передавало  ощущение стремительного  движения . 
          Дар  движения с детских лет был и в ней самой: она прекрасно танцевала, как на сцене , так и на льду, занимаясь любимым видом спорта – фигурным катанием.  Лыжи были для нее  развлечением, но лет в десять  на лыжне она обгоняла меня с лёгкостью.
          Актёрский дар у неё тоже, несомненно, был: зажигала юную публику ролью мальчика- уголька в нашем  самодеятельном спектакле под названием «Тайна господина С.»  Стихами не увлекалась, но в подростковом возрасте написала повесть о своей первой любви, такую трогательную, что у меня слёзы навернулись на глаза, когда я ее прочла... Впрочем, это было первое и единственное произведение Оли на ниве литературы. В отличие от меня, она была человечком практичным, и предпочла заниматься тем, что приносит материальную пользу, а не лавры – архитектурой. 
          Мне сейчас даже трудно найти ту сферу, в которой  не была моя дочь одарена в той или иной степени.  Она превосходно кроила и шила. Никакие выкройки и лекала ей не были нужны: сразу на ткани рисовала она контуры будущего наряда, мысленно переводя его из плоскости в определенную форму.
           Она всегда была занята чем-то полезным,  и всё успевала, с высокой степенью организованности – как её бабушка, моя мама. В отличие от меня, человека крайне неорганизованного. За что мне в дальнейшем от Оли частенько доставалось. По примеру многих людей, она хотела от меня невозможного: чтобы я была её подобием. Для моей же пользы, разумеется... 
         Умом  она хотела принять, как должное,  существующее в мире зло - то, чего не принимало  её  сердце, воспитанное доброй бабушкой и «непрактичной» мамой.  Это вызвало внутренний раздрай, который сейчас принято называть мудрёным определением «когнитивный диссонанс»...
              В отличие от меня,  в раннем детстве она не любила читать.  Предпочитала моё чтение вслух – когда все дела переделаны и можно отдохнуть с лёгким сердцем. Помню, Оле было лет пять. Принесла я из библиотеки томик стихов Ахматовой и детскую книжку Галины Корниловой «Наш знакомый Бумчик».  Улеглась на диване и углубилась в поэзию.  Олю картинка на обложке, видимо, заинтересовала настолько, что она бросила все свои дела, и попросила:
            - Мам, почитай мне про Бумчика!
            - Чуть  позже, ладно?  - отмахнувшись, пробормотала я. - Дай мне сначала Ахматову почитать...
             - Не надо, мамочка, не читай лохматого! – закричала дочь слегка испуганно.  – Лучше про Бумчика почитай!
             Наверное, хватит воспоминаний, остальное скажут посвященные Оле  стихи.   
         
             Первое  было написано в середине восьмидесятых, после одной из наших лыжных прогулок. Смотрела я на легкую фигурку моей дочки, и вдруг пронзило сердце – не предчувствие, нет! – но моё постоянное ощущение в те годы – иллюзорности человеческого бытия. Ведь каждый человек - словно этот маленький снежный сугроб, немного похожий на белого кенгурёнка, - должен рано или поздно растаять без следа... Стихи  тогда были попыткой примириться с неизбежностью  исчезновения  любого  живого существа...

Меня затянет в чёрную дыру...
А ты останься, навсегда останься!
На лыжах в сказочном лесу катайся,
Дружи с весёлым снежным кенгуру.

Но как тебе остаться навсегда?
В чужих мирах бессонное скитанье
Страшнее, чем усталость увяданья
И черный дым у входа в никуда...

Что делать? Человек без боли слеп,
Нем без любви и глух без состраданья...
Во тьме, без света, рухнет мирозданье,
Но свет без мрака – лучезарный склеп?

Оля и Зайка

Мне дочь с работы притащила кошку:
«Мам, жалко ведь...»  Вздохнула я в ответ.
Ну, началось : шерсть, нематоды, блошки,
Корми, лечи – иной заботы нет!

Её пригрел отдел архитектурный,
Где дочь руководила кучей дел.
Но как-то поутру начальник хмурый
Иную кучку на столе узрел.

Приказ был кратким... Дочь не возражала.
За дверь приблуду стали выгонять.
Но кошка на приказы все плевала,
Точней, шипела. Ей не привыкать!

Как отказать? Котёнок  -  как ребёнок:
Блохастый, беспородный – всё равно...
Над гаражом прижился дикарёнок.
Назвали Зайкой - прыгала смешно.

Прошло всего лет пять. Но словно небыль
Былая жизнь... И вновь лежу без сил:
Их больше нет... Сгубила Зайку нелюдь,
А дочку рак мучительно убил...

Но я живу. Живу – и верю в чудо.
И бегают по комнате моей
Две дочки Зайки – и одна приблуда,
Что их смелей, красивей и умней.

Малышка прибежит – и тронет лапкой.
Две наблюдают, ревность затая.
Они дерутся, в них швыряюсь тапкой,
И глажу всех  по очереди я...


Маечка с белой мышкой

Фото с любимым мишкой,
Радостный детский взгляд...
Старость, печаль, одышка
Больше тебе не грозят.

Помню тебя малышкой:
Лёгкая, словно стриж,
В памяти ты вприпрыжку
С книжкой ко мне прибежишь.

Юной казалась слишком,
Даже и в тридцать пять.
В маечке с белой мышкой
В память придёшь опять.

Все наши распри и вспышки-
Пеплом в незримом огне...
Маечка с белой мышкой -
Всё, что осталось мне,

В мире, где всюду рыщет
Смерть...
Но в земном раю
Маечку с белой мышкой
Снова тебе подарю...
         
         Следующее стихотворение – песня. Иногда  я её пою, но не всегда могу допеть до конца...
         Этой песней я вовсе не хочу задеть чувства тех, кто верит в спасительную силу креста.  Но сама я верю только в спасительную силу Бога....
          С «Колыбельной»  связано еще одно воспоминание – о самом последнем дне – 26 февраля 2020 года.
          С детства я принадлежу к людям, о которых говорят: «Может в трёх соснах заблудиться».  Ориентация отрицательная, а не просто никакая. В тот утро мне пришлось идти к Оле без сына, и я заблудилась в больничном комплексе.  Дочь – из последних сил - смогла мне позвонить, но голос её донёсся до меня, как из  бездны... Собрав все свои силы, с молитвой, я нашла, наконец, нужное направление.
          А потом долго держала Олю  за руку, почти бесплотную, пока она сама не отняла её, засыпая...

Колыбельная
для взрослой дочери, не дожившей  до весны.

Спи, девочка, спи моя маленькая...
Бессильна изящная  кисть
Руки, исчезающей в мареве -
Во сне, прерывающем жизнь...

Жила, ослеплённая гордостью,
Трудилась усердной пчелой,
Упала, сражённая горестью,
В мир боли, холодный и злой.

Спи, пчёлка моя, измученная
Болезни жестоким постом.
Ведь смерть, как беда неминучая,
Спастись ли постом иль крестом?

На шее, на лбу, над могилою
Крест нас не спасает, поверь.
Лишь Божьей откроется силою
Из мрака в грядущее дверь.


Спи, доченька, спи, моя маленькая...
Вернёшься из зимнего сна:
Фиалкой лесной на проталинке
Тебе улыбнётся весна.

Не будет там слез и усталости,
Болезни тяжёлых оков,
И в дом, о котором мечталось  лишь,
Войдешь  ты с букетом цветов.

Пусть в прошлом останется прошлое...
Я верю: мы вместе найдём
Всё доброе и всё хорошее,
Что пряталось в сердце твоём.

Увидишь, что мир, где проснулись мы,
Для счастья Всевышний нам дал.
Там пчёлы летают над ульями,
И нет у них яда и жал...
         
         И последнее  - перекликающееся с первым стихом – и завершающее всё.

Лыжня

Как неприглядна южная зима!
Промозглый сумрак днём глаза туманит,
Теснят друг друга серые дома,
Дождь бесконечный в стёкла барабанит.

И память чертит линией двойной
Лыжню среди берёз заиндевелых:
По ней смешная девочка летела,
На детских лыжах, в шапочке смешной.

Оглядывалась: «Мамочка, ха-ха!»
И невесомой звёздочкой порхала...
А я – в тиши незримого портала -
Ловила отсвет грустного стиха:

«Меня затянет в чёрную дыру...
А ты останься, навсегда останься,
На лыжах в сказочном лесу катайся,
Дружи с весёлым, снежным кенгуру»...

И полон был неповторимый лес
И снежных кенгуру, и рыжих белок,
И смеха детского... Но след лыжни исчез
С фигуркою твоей – в тумане белом,

За гранью сна... Лишь светлый голосок
Вдруг долетит – уже почти не слышен...
Зима таится – снайпером на крыше...
Дождь мелкой дробью бьет в больной висок...

Но вечная художница – весна
Раскрасит подмалёвком акварельным
Прозрачный лист открытого окна!
Печаль  не станет тупиком бесцельным:

Бог понимает – сердце тем храню! -
Что хоронить детей – нет горше муки...
Надежда чертит новую лыжню,
Где встреча утолит всю боль разлуки...