Гадалка

ГАДАЛКА
Новелла в стиле мистического нуара

---

Дождь здесь не шёл с апреля. К августу пыль стала цвета кофейной гущи, кудзу взяло заборы в петлю, и на перекрёстке висел светофор, который мигал жёлтым, потому что красный и зелёный выгорели.

К этому городу не сворачивали. Проезжали заправку без вывески — цену на ней писали мелом, и мел кончился в позапрошлом году. Проезжали мотель, где неон мигал, как нервный тик. Проезжали улицы, где ночью пахло бензином и чужими сигаретами, и запах держался до утра, потому что ветра не было.

Путник останавливался заправиться. Спрашивал дорогу. Кивал — и уезжал, не оглядываясь. В зеркале ещё висела вывеска «Гадалка мадам Розали Венгер», но к повороту он уже забывал, что она была.

Часы на заправке стояли на без четверти три. Никто не помнил, когда их заводили; механик говорил, что они идут, просто очень медленно. Газету бросали на крыльцо раз в неделю, и она лежала там, пока её не забирал ветер. На страницах были сплетни, замолчанные трагедии и новости о том, что случалось внезапно, как град по сухой земле.

На углу центральной улицы, напротив кинотеатра, где последний сеанс дали в семьдесят девятом, стояла лавка. Вывеска облупилась, но буквы держались: «Гадалка мадам Розали Венгер». По вечерам в окне горел свет, и из приоткрытой двери тянуло тлеющими свечами и абсентом. Внутри над столом висела лампа с бахромой. Бахрома шевелилась, даже когда окна были закрыты. На подоконнике лежала липкая лента с мухами, и одна муха ещё дёргала лапкой. Розали не снимала её: считала, что мухи чуют клиента раньше, чем он войдёт.

Она зажигала свечи каждое утро, и к вечеру они оплывали до подсвечников. Волосы — чёрные, густые — лежали волной, и Розали каждое утро поправляла их перед зеркалом с трещиной по диагонали, не позволяя ни одной пряди выбиться. Карминовые губы. На длинных пальцах сверкали перстни с тёмными камнями; она носила их, не снимая даже на ночь. Камни иногда становились тёплыми. Она говорила себе: от свечей.

Каждый день она раскладывала карты на бархате. Колода была старая, углы обмялись, карты в жару липли к пальцам и пахли старой бумагой и свечным дымом. «Шут» в её руках становился пророком, «Смерть» — не концом, а переменой. Она привыкла. Привыкла настолько, что перестала замечать, как карты ложатся чуть иначе, чем она задумывала.

Однажды выпали не так. Она перетасовала, выложила три — легли не в том порядке. Переложила — снова не так. С тех пор повторялось. Иногда ночью она просыпалась от того, что карты лежали не там, где она их оставила, — и ей казалось, что они смотрят на неё. Она поворачивала их лицом вниз. Утром они снова лежали лицом вверх.

Постучали.

Розали открыла. Женщина вошла, не оглядевшись, как будто бывала здесь. Взгляд скользнул по комнате и остановился на картах. Пальцы теребили жемчуг; жемчужины постукивали, как костяные шарики. Жемчуг настоящий, застёжка дешёвая — её меняли в спешке. На указательном — обручальное кольцо, тесное; кожа под ним вспухла. Женщина вертела его, надеясь, что оно соскользнёт. Туфли дорогие, забрызганные грязью. Сумочку придерживала большим пальцем за оторванную пряжку. В щели сумочки белел сложенный листок: «витрина — две, замки — четыре, вывеска». Список был написан её рукой, но сверху, почерком мужа, стояло: «Не лезь». Пахло лавандой и холодным металлом — как от монеты, которую долго держали в кулаке.

— Садитесь, — сказала Розали, кивнув на стул.

Женщина села. Пламя свечи дёрнулось, хотя окна были закрыты. Розали заметила, как дрожат её руки, и медленно потянулась к колоде.

— Как вас зовут?

Женщина замешкалась.

— Эдит. Эдит Колфилд. Мой муж — Мартин Колфилд. Он… — она осеклась, и пальцы снова вцепились в кольцо. — Он считает, что знает лучше. Всегда считал. Он открывает магазин. Говорит, всё уже решено. Я не должна была приходить. Но я хотела знать, правда ли всё уже решено.

Розали нахмурилась. Легли «Башня», «Дьявол», «Колесо Фортуны». Она накрыла их ладонью.

— Значит так, — сказала она бодрее, чем собиралась. — Вы стоите перед выбором. Следите за деньгами. Не принимайте поспешных решений.

— В его дело не лезть? — Эдит подалась вперёд. — Он открывает магазин. Говорит, всё уже решено.

— Не лезьте.

— Вы уверены? Просто… он говорит, я всегда всё порчу. Может, если я не буду лезть, он окажется прав.

Розали посмотрела на её кольцо. Кожа под ним вспухла, как от укуса.

— Я такие кольца видела, — сказала она. — Не лезьте.

Эдит выдохнула. Оставила на столе мятые купюры — их хранили в спешке — и вышла, придерживая сумочку обеими руками. На пороге обернулась:

— Вы ведь не скажете ему, что я была? — И, не дождавшись ответа, поправилась: — То есть… если он придёт.

Розали снова взглянула на карты. Свеча качнулась. Она вздрогнула и обернулась. Никого. Карты лежали на столе, и ей показалось, что они ухмыляются.

— Что? — фыркнула она. — Думаете, я не знаю, что вы задумали?

Карты молчали. Она протянула руку, чтобы собрать их, — и отдёрнула: камень на среднем пальце, тёмный гранат, стал тёплым. Почти горячим. Она сжала руку в кулак. Тепло не проходило.

Она убрала купюры в жестяную коробку из-под чая, выпила абсент одним глотком и вытерла стол ладонью. Пыль осталась на пальцах. Вентилятор на подоконнике гудел, но гнал только горячий воздух. Где-то за кварталом лаяла собака, и лай был короткий, будто её дёргали за цепь.

На следующий день Эдит вернулась.

Она была в том же платье, но оно выглядело помятым — она явно спала в нём. Жемчужного колье не было; на шее осталась тонкая цепочка с крестиком, слишком скромным для её прежнего вида. Кольцо она сняла — на пальце белела полоска. Полоска была слишком гладкой, будто кольцо сняли не вчера, а дня три назад.

— Вы спасли меня! — выдохнула она. — Муж вложил деньги, и всё прогорело. Если бы я сделала то же самое, мы бы потеряли всё!

Розали улыбнулась — и перестала. Посмотрела на свои руки, на карты, на пустой стул.

— Вы сняли кольцо, — сказала она.

Эдит спрятала руку.

— Оно стало тесным. — Она помолчала. — Я сняла его до того, как всё случилось. Не хотела, чтобы оно ушло в залог.

— Он… — Эдит запнулась. — Он не говорит со мной. С тех пор как узнал, что я ходила к гадалке. Говорит, я накликала. Говорит, я во всём виновата.

Она замолчала. Потом добавила, почти шёпотом:

— Он спрашивал, к кому я ходила. Я не сказала. Но он смотрел так, что я поняла: знает.

Она сказала это слишком ровно, как заучила. Помолчала ещё. Потом сказала — тихо, будто себе самой:

— Может, он прав. Я всегда приносила ему несчастье. С самого начала. Ещё до того, как мы поженились. Я ему сказала: «Я принесу тебе только беду». Он не поверил. Теперь верит.

Розали ничего не ответила. Эдит ушла, и её шаги долго звучали в переулке — неровные, с паузами.

Вечером Розали разложила карты для себя.

— Ну, посмотрим, что меня ждёт, — сказала она, пытаясь вернуть контроль. Голос прозвучал как шёпот в пустоте.

Выпали «Шут», «Повешенный», «Суд». Розали замерла, рука с колодой остановилась в воздухе. Она смотрела на расклад, и ей казалось, что карты вот-вот заговорят.

— Значит, я — Шут? — тихо пробормотала она. Глаза сузились. Холодный пот выступил на лбу.

Карты лежали неподвижно. Она ждала, что они шевельнутся. Они не шевелились.

— А Суд — неизбежен?

Тишина её не утешила.

Она вспомнила старика, приходившего много лет назад. Ему выпала «Башня», и он спросил, что это значит. Она сказала: «Перемены». Он ушёл довольный. Через неделю его нашли под мостом. С тех пор она всегда смягчала предсказания. Всегда. И карты, кажется, запомнили.

В ту ночь она лежала без сна, глядя в потолок. Вентилятор гудел. Простыня липла к спине. Утром подошла к столу — и остановилась. Карты были разложены иначе. Она точно их не трогала.

«Императрица», «Луна», «Шут». Розали сглотнула. И тут заметила то, чего раньше не было: под «Шутом» лежала ещё одна карта, краешком высовываясь из-под колоды. Она вытянула её. Пустая. Без рисунка, без имени. Кусок картона — но тяжёлый, не как картон. Розали взвесила его на ладони. Карта была тёплой. Как будто её только что держали.

Она пересчитала колоду. Семьдесят девять. На одну больше, чем должно быть. Отложила карты, вытерла ладони о платье. Они были влажными.

— Что ж… посмотрим, кто кого, — сказала она. Пустую карту сунула в карман платья. Подальше.

Села за стол. Колода легла под ладонь, как чужая рука.

Постучали.

— Входите! — сказала Розали, но голос уже был слишком напряжённым, чтобы скрыть страх.

Вошёл высокий худощавый мужчина в потёртом пальто. Он вошёл, как входят в собственный недостроенный дом: сразу пересчитал окна, стол, дверь. Сел, не сняв пальто, и передвинул стул на дюйм — чтобы видеть выход. Острые скулы, глаза цвета старого янтаря. Не говорил ни слова. Присутствие было тёмным и настойчивым, как запах гари. Пальто хорошего сукна, воротник обтрёпался, на правом рукаве не хватало пуговицы — след остался тёмным кружком. В кармане он перекатывал между пальцами эту пуговицу, будто проверял, на месте ли. На безымянном — обручальное кольцо, слишком свободное; он то и дело сжимал руку в кулак, боясь его потерять. На левом запястье белел старый ожог от раскалённой сковороды: до магазина он восемь лет работал в придорожной закусочной. В кармане топорщилась сложенная смета. На верхней строке было напечатано: «Колфилд и сын». Слово «сын» кто-то зачеркнул и надписал сверху: «пока нет». Пахло лавандой и металлом — тем же холодным запахом, что и от Эдит, только сильнее, будто он нёс его в себе слишком долго. Под лавандой — слабый запах краски. Губы сухие, потрескавшиеся. Ногти обкусаны до мяса. На большом пальце — свежая ссадина, как от отвёртки.

— Мне нужно знать… что меня ждёт, — тихо произнёс он.

— Как вас зовут? — спросила Розали. Рука сама потянулась к карману, где лежала пустая карта.

Он помолчал.

— Это имеет значение?

— Иногда.

— Мартин, — сказал он наконец. — Мартин Колфилд. Я не прошу жалости. Я прошу точности.

Розали не вздрогнула. Только камень на пальце снова стал тёплым — почти горячим. Колода не поддалась с первого раза. Она перетасовала снова, сильнее. Выложила три карты. «Дьявол». «Луна». «Правосудие».

А под «Правосудием», краешком выглядывая из колоды, лежала четвёртая. Пустая. Та самая.

Розали прикрыла её ладонью — холод прошёл по пальцам до самого плеча. Сунула карту обратно в колоду, будто ничего не произошло.

Мужчина вдруг усмехнулся. Усмешка вышла сухой, как кашель.

— Она хорошая женщина, — сказал он, глядя не на карты, а на свои руки. — Эдит. Слишком хорошая для такого, как я. Я не хотел, чтобы она знала, куда я хожу. Но она узнала. Всегда узнают. Она сказала, что я никогда ничего не довожу до конца. Отец говорил то же. Я двадцать лет чинил чужие замки. Теперь хотел свой.

Он замолчал. Потом усмехнулся снова.

— Забавно… именно такой расклад мне выпал у другой гадалки.

Розали сжала колоду. Ладони стали влажными.

— Вы ходите к другим?

— Уже нет, — ответил он, и голос сел. — Она сказала, что я сам всё сделаю. Я не поверил. Теперь вижу — она была права.

Встал, бросил на стол крупную купюру — свежую, хрустящую, будто только из банка, — и рядом положил пуговицу.

— От пальто. Эдит пришила. Скажите, если увидите её… что я не потерял.

И ушёл. Розали сжала руки в кулаки, чтобы не дрожать. Карты оставались на столе. Камень на пальце жёг.

Она попыталась взять карты в руки, но пальцы не слушались. Карты разлетелись по полу, и среди них Розали увидела «Смерть», «Шут» и… пустую карту.

Пустую. Ту, которой не было в колоде.

Карта не имела ни изображения, ни имени. Пустота смотрела обратно. Розали посмотрела на свои руки. Пальцы были чужими — длинные, с безупречными ногтями, но не её. Она попробовала сжать их в кулак. Они не послушались.

В тот день приходило ещё несколько человек. Старик с собакой — про урожай. Женщина с ребёнком — про мужа. Розали раскладывала карты, говорила то, что они хотели слышать, и провожала до двери. А когда возвращалась к столу, пустая карта лежала ближе, чем прежде. Пуговица от чужого пальто лежала рядом.

Ближе к вечеру небо потемнело. Розали вышла на крыльцо — воздух был тяжёлым, но дождь так и не пошёл. Молнии сверкали вдалеке, и день медленно угасал.

И тогда, в поздний вечерний час, раздался звонок в дверь. Розали открыла.

Тот самый мужчина. Но теперь пальто было испачкано кровью — тёмное пятно расползлось по правому рукаву, там, где не хватало пуговицы, и капли ещё не высохли, блестели в свете фонаря. Обручального кольца на пальце не было. На коже осталась белая полоска — такая же, как у Эдит. В руке он держал сложенную смету, перепачканную красным.

— Ты знала, — сказал он. Голос был ровным, как у человека, который долго репетировал.

Розали положила руку на дверной косяк, чтобы не дрожать.

— Я знаю, что ты видела, — произнёс он тихо.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь. Ты всегда знаешь, но не всегда говоришь, — с усмешкой произнёс он. — Как и та, другая. Она тоже молчала. Пока я не заставил её заговорить.

Гадалка посмотрела в глаза незваному гостю, но ничего не прочитала в них. Камень на её пальце раскалился так, что она вскрикнула бы, если бы могла.

— Что случилось? — произнесла Розали.

— Я сделал то, что мне было предсказано, — после паузы ответил её гость.

— Что ты сделал?

— Я решил. Вот и всё. Она сказала, что я всё порчу. Я довёл до конца.

— Ты убил её?

Он посмотрел на свой рукав.

— Я не хотел. Она сказала, что видела кровь на моих руках. Но это была краска. Я красил вывеску. Красной краской. — Он помолчал. — Теперь уже не важно.

Она не ответила.

Он ушёл.

Колокольчик над дверью звякнул ещё раз.

Розали осталась одна.

Карты лежали на столе.

Пустая карта была сверху. Рядом лежала пуговица от чужого пальто.

Никто не читал эту карту. Она читала сама.