Омские зарисовки

Погода — дар, не требующий жертв.
Сентябрь в Омске. Воздух чист и мёртв,
как лист бумаги. В маленьком киоске
я покупаю кофе — этот чёрствый
напиток будней. Иртыша порыв
студит лицо, как вечности обрыв.
Я пью и созерцаю суету,
рекламный мусор, лиц немоту,
и девичьи — простите — буфера,
как выпуклость иного серебра.

На стыке двух артерий, двух стихий,
где Омь впадает в Лету, как стихи
в забвенье прозы, я стою один.
Иртыш — имперец, серый господин,
он тяжелей и глубже, чем сестра,
в нём больше соли, стали и костра.
А Омь — тиха, коричнева, скромна,
как сноска в книге, где идёт война.
Различье волн — как разница судеб,
как пресный мёд и подгоревший хлеб.

Здесь Достоевский, кутаясь в шинель,
считал шаги сквозь каторжную метель.
«Мёртвый дом» — не здание, а суть
земли, решившей в бездну заглянуть.
Я шёл по старым крепостным местам,
где каждый камень — памятник крестам.
По Любинке, где зодчества оскал
сибирским барокко время полоскал,
мимо Либер-центра, в тишину дубов,
где белки — как десантники богов.

Откуда они здесь? В плену аллей,
среди клёнов, клерков и теней?
Их рыжий мех — как искры на ветру
в этой большой и каменной игре.
Я шёл к реке, где статус волн высок,
где вязнет в прошлом каждый мой носок.

Ульянов в бронзе — кепка и кулак —
стоял в упор, как выцветший маяк.
Мы помолчали. В этом нет вины.
Я передал привет ему от той страны,
которой нет. И, чувствуя озноб,
я поспешил домой, укрыв свой лоб
полами куртки. Человек — лишь вещь,
в которую Иртыш решил затечь.