Две пустыни

  Военврачом я начинал служить в пустыне;
  В пустыне Гоби, что в провинции Сайн-Шанд.
  Пески, солончаки я помню и поныне;
  И горы, ч то пониже будут Анд.

  Наверно меньше, я, признаться, в Андах не был.
  В Саянах был и на Тянь-Шане в Тамга-Таш;
  Был в Ала-Тоо Заилийском, на Медео;
  И рвал фисташки на Памире, - он был "наш".

  Мне Гоби жёлтую на Чёрную сменили.
  Сайн-Шанд на Чойр, в переводе значит - мёртвый.
  На Чойр-горе монголы мёртвых хоронили.
  Положат там точнее, - всё и память стёрта.

  "Иконками" из глины, грубо обожжённой,
  Усыпана земля и под ногами хруст.
  Уходят мертвецы с душою обнажённой,
  В одежде, где карман не полон, - пуст.

  Да, дикие поступки, как же это можно
  С людьми, пусть умершими, обращаться так?
  С живыми, чересчур неосторожно,
  Мы делаем порой, не думая про такт.

  Я повидал пустыни, степи, горы
  И злую тундру и суровый океан...
  Китов могучих, тарбаганьи норы;
  И красный-красный из "вертушки" Регистан.

  Пишу про Гоби, а в уме держу иное:
  Я о пустыне, что в пустых сердцах людей.
  И где б они не жили: на горах, у моря...
  Для доброты в душе нет места, даже в ней.

  Порой мы удивляемся - откуда
  Такое равнодушие в сердцах?
  Душа, как чисто вымытое блюдо;
  До скрипа пальцев, ломоты в зубах.

  Так режет уши, если проведёте
  Железом по эмали, по стеклу.
  А в душу глянуть захотите - заглянёте:
  Там пустота, как тряпкой вымытом углу.

  А впрочем, что заглядывать - так видно,
  Что за пустой душою нету ни гроша;
  Ни доброты, ни правды и обидно,
  Что в их пустыне гибнет их душа!
  22.2.19г./ 8.2.25г.