Наждачным эффектом, последней мантилькой

«Вы смотрите на эти сотни тысяч, на эти миллионы людей, покорно текущих сюда со всего земного шара, — людей, пришедших с одною мыслью, тихо, упорно и молча толпящихся в этом колоссальном дворце, и вы чувствуете, что тут что-то окончательное совершилось, совершилось и закончилось. Это какая-то библейская картина, что-то о Вавилоне, какое-то пророчество из Апокалипсиса, в очию совершающееся. Вы чувствуете, что много надо вековечного духовного отпора и отрицания, чтоб не поддаться, не подчиниться впечатлению, не поклониться факту и не обоготворить Ваала, то есть не принять существующего за свой идеал...»
(Ф. М. Достоевский, «Зимние заметки о летних впечатлениях»)


Стыть в расстрое средь безбрежья многогласой пустоты,
Не вкрапляясь в апофегмы, спьяну чествовать «винты».
Тем в разломьи отсечённом — что намерен сцапать Ваал —
Не сцепиться, не скреститься, не вписаться в сущий шквал…

Не стою я близ погоста — откатился на «постой»,
Не хожу играться в бисер — убредаю прочь в запой…
Не тиранит взор мой ныне то, что ране душу жгло,
И не режет сердце болью срамовязкое «почто»…

Несть ни нуль, ни «па», ни прочерк — несть ни знамя, ни печать…
Говорите, говорить мне? Да мне нечего сказать!
Я могу лишь, «препиная», слиться с дымом в белой мгле
Да, свершая омовенье, плюнуть в рожу, выдав «дэ»…

Пусть беснуются в клоаке — Пентонвиль пусть в Павла вткнут   
Да хрустальными дворцами «просвещённый» путь свой гнут…
Пусть рядятся в кринолины: вот — Брибри, а вот — Мабишь!
Буржуа — ну шибче, шибче! Чтоб тебя, проклята жисть!

Раздуваются ухмылки, в брыдку склянь нисходит Луч —
Знать, то чёрное знаменье воссияло в своре туч…
Растворяется темница —  рвётся тяжба, лик скрестив, 
Ан незыблемы оковы да вольготствует нарыв…

Пусть спектакли взгромождают, пусть что мочи бьют в тамтам,
Пусть до одури кромсают недокромсанный кафтан…
В забубённом пусть экстазе держит марку свободА,
В залихватском исступленьи распинают пусть Христа…

Догорай же ты закатом, о «страна святых чудес»,
Вавилонская блудница полированных словес!
Отбивайся, отражайся в поражённых тлёй  умах,
Воя сладостной Сиреной, каясь приторно в грехах…

Ишь ты, хохма! Анекдотец! Вверх пятами в бездну — хрясь!
Это, видите ль, Петровы раскавычивают  связь…
Пред грядущим, пред «тем самым» суперфлю б наряд добыть —
Да, каная вихрепляской, столб последний б застолбить…

Не менжуйтесь! Не менжуйтесь! Та монада — сукразит…
Не мордуйтесь! Не рисуйтесь! Ибо пуля прилетит! 
На просторах междустрочья выстрел как-то свергнул высь —
Вот и вышел человечек… Заключая, заключись!

Ненавижу в сей юдоли махрогривость немоты,
Ненавижу люд сей «грешный», заточённый в скобы тьмы!
Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу, господа, ваши деланные речи, фарисейские глаза!
Ваши липкие ручонки, ваших идолов обрис, вашу чопорную статность, ваш истошный визг аль свист!
Ваши дикие желанья, ваше грязное бельё, ваши душные воззванья — ненавижу ваше всё!