Аpocrypha 59. Тема полёта

Михаил Константинович ЩЕРБАКОВ родился в городе Обнинске Калужской области в 1963 г. Окончил филологический факультет Московского университета. Живет в Москве. Пишет песни с 1978 года. Выступает с концертами. Выпустил 27 дисков, аудиокассеты, книги песен и стихов.


                «Я так хотел отречься от себя,
                закрыв свой дом от собственной печали...»

                Михаил Щербаков

«Ни даже в самом тайном подполье,
ни на приволье, ни во дворце»
не обрести нам вольную волю
и не порвать железную цепь.

Слабые духом, слабые телом,
как канарейки в клетке своей,
делая вид, будто заняты делом,
всё шелушим мы семечки дней.

Если откроют тесные клетки
и на свободу пустят лететь,
сядем печально на тоненькой ветке,
в синее небо не смея глядеть.

Тихо себя и других презирая,
вновь устремимся до клеток, назад.
Будто бы поняли, будто бы знаем –
выдуман рай, но не выдуман ад.

2 февраля 2025



                ИСХОДНИК:

ТЕМА ПОЛЁТА

Ни даже в самом тайном подполье,
ни на приволье, ни во дворце -
не знать нам, дева, вечной отрады.
Нет нам пощады. Пропасть в конце.

Зря мы так важно в искрах и дыме
правим гнедыми сразу шестью.
Вечен лишь ветер над пепелищем.
Счастье отыщем только в раю.

Но оглянуться не удаётся.
Дева смеётся. Длится полёт.
Свита с шампанским следом гарцует,
танцы танцует, песни поёт.

Что, дева, делать? Конечно, смейся.
Со свитой слейся, танцуй да пой.
Завтра пусть пропасть. Пусть ночь, пусть немощь.
Всё пыль, всё мелочь рядом с тобой.

2002
=============================
               
                СТИХИ

***

Я так хотел отречься от себя,
закрыв свой дом от собственной печали,
но из зеркал глядели, как судьба,
глаза мои, меня изобличали.

Я убегал и гнался - что со мной? -
Не мог дышать, подкашивались ноги.
Был я беглец плохой и страж убогий -
никак не мог угнаться за собой,
и от погони не было дороги...

Я так хотел себя перечеркнуть,
сыграть, как роль, хотел остаток жизни,
но пальцы был не в силах разогнуть
и бросить все, что пропито на тризне.

Я так хотел на всём поставить крест,
но он таким тяжёлым оказался,
что я не смог поднять его и сдался,
не получился мой красивый жест,
и, как с крестом, с собой я не расстался...


КИБИТКА


Всё скрылось, отошло, и больше не начнётся.
Роман и есть роман. В нём всё как надлежит.
Кибитка вдаль бежит, пыль вьётся, сердце бьётся.
Дыхание твоё дрожит, дрожит, дрожит.

И проку нет врагам обшаривать дорогу,
им нас не отыскать средь тьмы и тишины.
Ведь мы теперь видны, должно быть, только Богу.
А может, и Ему - видны, да не нужны.

А где-то позади, за далью и за пылью
остался край чудес. Там человек решил,
что он рождён затем, чтоб сказку сделать былью.
Так человек решил. Да, видно, поспешил.

И сказку выбрал он с печальною развязкой,
и призрачное зло в реальность обратил.
Теперь бы эту быль обратно сделать сказкой,
да слишком много дел и слишком мало сил.

А мы всё мчимся вдаль, печаль превозмогая,
как будто ничего ещё не решено,
как будто век прожив и всё-таки не зная,
что истина, что нет, что свято, что грешно.

И бесконечен путь, и далека расплата.
Уходит прочь недуг, приходит забытьё.
И для меня теперь так истинно, так свято
чуть слышное в ночи дыхание твоё.



***

Для тех несчастных, кто словом первым
и первым взглядом твоим сражён,
ты есть, была и пребудешь перлом,
женой, нежнейшей из нежных жён.

В округе всяк, не щадя усилий,
трубит – как дивны твои черты…
Но я то знаю, что меж рептилий
опасней нет существа, чем ты.

Под нежным шёлком, сквозь дым фасона,
свиваясь в кольца, как напоказ,
блистает туловище дракона!
но этот блеск не для третьих глаз.
Для третьих глаз – ты в нарядной блузке
сидишь изящно, глядишь светло,
читая что-нибудь по-французски,
к примеру, Шодерло де Лакло.

Не только зубы, но также дёсны
и даже губы твои, клянусь, -
столь кровожадны и смертоносны,
что я и сам иногда боюсь.

И тем смешней слепота, с какою
очередной обречённый франт,
рисуясь, топчется пред тобою,
как дрессированный элефант.

Отмечен смертью любой, кто страстью
к тебе охвачен, любовь моя!
Однако, к счастью или к несчастью,
об этом знаю один лишь я.

А я не выдам, не беспокойся.
Чем навлекать на себя грозу,
уж лучше сам, развернувши кольца,
прощусь – и в логово уползу.



***

Что отнято судьбой, а что подарено, -
в конце концов, не всё ли мне равно?
Так странно всё - что было бы, сударыня,
печально, если б не было смешно...
И я - не тот: ничуть не лучше всякого,
и вы - не та: есть краше в десять раз.
Мы только одиноки одинаково,
и это всё, что связывает нас.

Когда один из нас падёт, поверженный,
другой - и не заметит впопыхах.
Зачем же я пред вами, как помешанный,
и слёзы лью, и каюсь во грехах?
Зачем дрожу, зачем порхаю по небу,
и жду чудес, и всё во мне поёт?
Зачем, зачем... Пускай ответит кто-нибудь,
конечно, если что-нибудь поймёт...

Простите мне, что диким и простуженным
ворвался к вам средь зимней тишины.
Не то беда, что я давно не нужен вам,
беда - что вы мне тоже не нужны...
И всё ж - сама судьба с её ударами,
капризами и ранами потерь -
ничто пред блеском ваших глаз, сударыня,
он светит мне... Особенно теперь,

теперь - когда невзгоды приключаются
всё чаще, всё смертельней бьют ветра,
и кажется, что дни мои кончаются
и остаются только вечера...
Сияйте ж мне, покуда не отмечено
печатью лет ни сердце, ни чело!
И, видит Бог, сказать мне больше нечего,
да больше - и не скажешь ничего...



ВИШНЕВОЕ ВАРЕНЬЕ

Теперь на пристани толпа и гомонит, и рукоплещет:
из дальних стран пришёл корабль, его весь город ожидал.
Горит восторгом каждый лик, и каждый взор восторгом блещет.
Гремит салют, вздыхает трап, матросы сходят на причал.

Сиянье славы их слепит, их будоражит звон регалий,
у них давно уже готов ошеломляющий рассказ -
как не щадили живота, и свято честь оберегали,
и всё прошли, и превзошли, и осознали лучше нас.

Ты знаешь, я не утерплю, я побегу полюбоваться,
я ненадолго пропаду, я попаду на торжество.
Ну сколько можно день и ночь с тобою рядом оставаться
и любоваться день и ночь тобой - и больше ничего!

Ведь мы от моря в двух шагах, и шум толпы так ясно слышен.
Я различаю рокот вод, я внемлю пушечной пальбе.
А ты смеёшься надо мной, ты ешь варение из вишен
и мне не веришь ни на грош, и я не верю сам себе.

Вот так идёт за годом год, вокруг царит столпотворенье,
и век за веком растворён в водовороте суеты.
А ты ужасно занята, ты ешь вишнёвое варенье,
и на земле его никто не ест красивее, чем ты.

Изгиб божественной руки всегда один и вечно новый,
и в ложке ягодка блестит, недонесённая до рта...
Не кровь, не слёзы, не вино - всего лишь только сок вишнёвый.
Но не уйти мне от тебя и никуда, и никогда.



***

У нас опять зима. Снега идут кругами,
Свершая без конца свой мрачный хоровод,
И словно сметено былое в урагане,
Укрыто под снегами, и вновь не оживет.

Уже не зазвонят разрушенные башни,
И шепотом домашним не скажутся слова.
И женщины мои живут тоской вчерашней.
Не так уж это страшно, как кажется сперва.

У нас опять зима. Лишь горькие известья
Напомнят иногда о том, что не сбылось.
И прежние друзья находятся в отъезде,
Еще как будто вместе. Уже как будто врозь.

А письма и стихи, разбуженные ночью,
Разорванные в клочья, возводят миражи.
И женщины мои являются воочью,
Подобны многоточью - ни истины, ни лжи.

У нас опять зима. И снова в изголовье
Бессонная свеча то вспыхнет, то замрет.
Но, как себя не тешь придуманной любовью,
А дряхлое зимовье рассыплется вот - вот,

Как карточный дворец. Ветрами снеговыми
Разносит мое имя пространство зимней тьмы.
И женщины мои уходят за другими,
Становятся чужими. До будущей зимы.



* * *

Вьюга замолчит. Заря окрасит
шпилей сталь и камень стен дворца.
Дама во дворце свечу погасит,
возблагодарив за всё Творца.

Тяжек переплёт ея псалтыри,
в золото оправлены края.
Тихо во дворце, покойно в мире
от смиренномудрия ея.

Двину дилижанс по той дороге,
что, хотя и будучи длинна,
к оному дворцу меня в итоге
вывести, я думаю, должна.


Но не напоят сады округи
сладостным дыханьем сумрак мой,
ибо, по замолкшей судя вьюге,
дело будет, видимо, зимой.

Впрочем, нужды нет, зимой ли, летом,
снегом или мхом фронтон порос...
Двери на замках, замки - с секретом...
Бдительна ли стража, вот вопрос.

Ну да ничего, вовнутрь проникну,
может, караул не так глазаст.
Если же и нет, то хоть окликну,
что-нибудь да выкрикну, Бог даст.

Выглянет она. Авось, понравлюсь.
И уже ей, видимо, не спать.
Даже если тотчас я отправлюсь
этой же дорогою, но вспять.

О, как заблестит тогда прекрасный
взгляд её прощальный мне вослед!
Впрочем, это тоже - факт неясный.
Может, заблестит, а может, нет.

Вон уже ограда, вон часовня,
камень стен внушителен и нем.
Только как же так? Я ей не ровня,
что такое делаю? Зачем?

Скачет по пятам луна-ищейка,
эхом отдаётся мрак тугой.
Мой ли это голос? Нет, он чей-то.
Я ли это еду? Нет, другой.



* * *

Русалка, цыганка, цикада, она понимать рождена
густой разнобой вертограда, громоздкий полёт табуна.
В канкане вакхической свадьбы, полночных безумств посреди,
она жениха целовать бы могла. Но не станет, не жди.

А станет, вдали от сатиров, менад и силенов ручных,
столичных смущать ювелиров, тиранить портных и портних.
Укрывшись во мрак чернобурки, в атлас, в золотое шитьё,
в холодном сгорит Петербурге холодное сердце её.

И жизнь эта будет напрасна, со всякой другой наравне.
И хватит о ней, и прекрасно. Теперь обо мне, обо мне.

Я мог бы, к примеру, майором всемирных спасательных сил,
зевая, лететь гастролёром, куда Красный Крест попросил.
Ни ямба не чтить, ни бемоля. А выйдя в отставку, осесть
у самого синего моря, у самого что ни на есть.

Но вместо того, от обиды кривясь, поведу под уздцы
бемоля и ямба гибриды, добро хоть не льва и овцы.
Моей погибать без браслета руке, голове - без царя.
И самого чёрного цвета мне будут встречаться моря.

И всё это будет досадно, смешно, и т.д., и т.п.
И хватит об этом, и ладно. Теперь о тебе, о тебе.

Но только зачем эти взмахи, зачем этот плеск через борт?
Ты явно напуган, ты в страхе таком, что сбежал бы, да горд.
Едва приступил я к рассказу, а ты уж и белый совсем.
И сразу закуривать, сразу закуривать, сразу. Зачем?

Уймись, не греми кандалами, тебе повезёт, повезёт.
В твоей поднебесной программе никто ничего не поймёт.
В тебе согласятся как раз два фарватера: твой и ничей.
Ты светлая точка пространства, тандем, совпаденье лучей.

Дерзай, мизерабль грандиозный. Быть может, за твой-то визит,
смягчившись, каратель межзвёздный и нас, остальных, извинит.



* * *

Вместо того, чтоб гнить в глуши,
дыры латать, считать гроши,
можно, пожалуй, шутки ради,
что-нибудь сделать от души.

Во изумленье стад земных,
пастырей их и всех иных,
скажем, начать с высот астральных,
благо рукой подать до них.

Сев на каком-нибудь плато,
небо измерить от и до -
и заключить, что звездочёты
врали веками чёрт-те что.

Или в пробирке, как в саду,
вырастить новую еду -
и применять взамен обычной
или с обычной наряду.

Также невредно, ясным днём
междоусобный слыша гром,
в планы враждующих проникнуть
телепатическим путём.

А уж разведав что к чему,
кровопролитную чуму
предотвратить - и с гордым видом
за шпионаж пойти в тюрьму.

Или уж впрямь, назло властям,
по городам и областям
тронуться маршем, раздавая
каждому по потребностям:

вот тебе, бабка, Юрьев день,
вот тебе, шапка, твой бекрень,
вот тебе, друг степей и джунглей,
твой бюллетень, пельмень, женьшень...

Горе лишь в том, что друг степей
счастье своё сочтёт скорей
чудом каких-то сил надмирных,
нежели доблести моей.

Наоборот, чуть где какой
неурожай, разбой, застой -
всякий решит, что будь он проклят,
если не я тому виной.

Вот, например, не так давно
шторм небывалый, как в кино,
снёс, понимаешь, Нидерланды,
прямо вот напрочь смыл на дно.

И, натурально, все вокруг
сразу, едва прошёл испуг,
хором сочли каприз Нептуна
делом моих несчастных рук.

Я же про этот шторм и шквал
ведать не ведал, знать не знал.
Я в это время по Фонтанке
в белой рубашечке гулял.

В левой руке моей была
провинциалка из села.
В правой руке моей фиалка
благоухала и цвела.




ПЕТЕРБУРГ

В городе, где задушен был император Павел,
даже вблизи от замка, где он задушен был,
есть монумент известный (скульптор его поставил).
Как он стоит, я помню. Чей монумент, забыл.

Мимо него налево, да через мост направо,
и по прямой на остров, - как его бишь? склероз, -
шёл я на днях не быстро, маршировал не браво.
Вот, бормотал, поди ж ты! как меня чёрт занёс.

Ах, решето - не память! Где же мои проценты?
Где золотые ночи в розах, серые дни во мхах?
Где граммофон стозвонный - чисто рояль концертный?
Диззи Гиллеспи, Фрэнк Синатра... ах, эти ночи, ах!

Впрочем, когда-то ими я «без руки и слова»
сам пренебрёг навеки, ради забыл чего:
то ли карманных денег, то ли всего святого,
то ли всего того, что... в общем, всего того.

Снова теперь в былые проблески и пустоты
двигался я с оглядкой. Но напевал меж тем:
где, северянка, где ты? как, меломанка, что ты? -
бывшая мне когда-то уж и не помню кем.

Я про себя подумал: помню-то я изрядно;
но, без нужды признав, что помню (и, не дай Бог, люблю),
я поступлю не браво; впрочем, не браво - ладно,
главное, что не ново. Потому и не поступлю.

Тот, за кого ты замуж вышла тогда в итоге,
кажется, был ефрейтор. Значит, теперь сержант.
Вот уж, небось, реформы в бедном твоём чертоге!
Влево пойдёшь - гардина, вправо пойдёшь - сервант.

Диззи, небось, Гиллеспи даже во сне не снится.
Дети, небось, по дому носятся как слоны.
То-то была бы скука - в это во всё явиться:
здравствуйте, вот и я, мол. Только что, мол, с луны.

Впрочем, судите сами, может ли быть не скушен
кто-либо, то есть некто, моду взявший туда-сюда
шляться без ясной цели в городе, где задушен
был император Павел Первый, он же последний, да.

Будучи здесь проездом, я поступил не ново:
я сочинил сей опус и записал его.
Ради карманных денег - или всего святого,
или всего того, что... словом, всего того.



ПЬЕСА

...снова она и он. Серый как мир сюжет.
Можно не продолжать. Киев, январь, любовь.
Свадебный марш, цветы. Утренний сладкий лепет.
Верю, ты будешь долгим, счастье моё!

Потом он уехал. Куда-то считать вулканы.
Сказал, что до марта. Вышло до сентября.
Никто не ответит, никто угадать не сможет,
чем эти недели жила она, как смотрелась...

Надо бросать перо. Нечего зря скрипеть.
Те же она и он. Где бы найти других?
Та же в глазах мольба. Тот же припев под утро.
Верю, ты будешь долгим, счастье моё!

Потом он уехал. Индейцев спасать каких-то.
Ни много, ни мало - на год. Или на полтора.
Никто не опишет, никто никогда не скажет,
зачем миновали дни её эти, в какую пропасть...

Надо менять глаза. Всюду она и он,
ветхие, как Сатурн. Снова визит, рассвет.
Снова почти чужой, еле знакомый голос.
Верю, не верю, здравствуй, счастье моё!

Потом он уехал. Искать Атлантиду, что ли.
На целую вечность - и ещё на один день.
Её не допросишь, она и сама не знает,
во что обошлись ей часы эти все, минуты...

Надо уйти в толпу. И затеряться там.
Хватит стращать людей мраком монастыря.
Здесь не монахов нет. Всяк подчинён уставу.
Веришь, не веришь, бедствуй, пой, уповай...



РЫБА

Дожил. Изник в товаре. Язык на месте, а слов ничуть.
Рыба в стеклянном шаре меня смущает. Не что-нибудь.
Смотрит она сурово. Молчит неслышно. Блестит едва.
Рыба, шепни два слова. Хотя бы, что ли, «жива, жива».

Мелких, себе в убыток, набрал причастий. Вручил на чай.
Свился предлинный свиток в предолгий ящик. Прости-прощай.
Тщетно топчусь кругами, не возле даже, а вне всего.
Рыба, взмахни руками. Минор немыслим, спугни его.

Осень. Дожди. Дремота. Бездонный омут. Бессонный гнёт.
Бледный на фото кто-то вот-вот очнётся и подмигнёт:
помнишь кофейню в Сохо? Конечно помню. Да толку что!
Рыба, мне очень плохо. Мне даже хуже, чем только что.

«След мой волною смоет», - пропел ребёнок. И след пропал.
В гости? Сейчас не стоит. Явлюсь к разъезду. Скажу - проспал.
Или останусь дома, с ковра не двинусь. Не та луна.
Осень. Минор. Истома. Какие гости, когда волна?

«Всякой по паре твари», - прочёл я как-то. Незнамо где.
Рыба в стеклянном шаре - плохой помощник моей беде.
Гибкий предмет улова, деталь декора, форель-плотва.
Рыба, шепни два слова. Взмахни руками. Жива, жива.




БЕЗ НАЗВАНИЯ

У меня был удачный день. Я проехал немало миль.
Я прослушал богатый набор песен радио-ретро.
Я забыл, что такое лень. Я забыл, что такое штиль.
И от ветра слетел мой убор - головной, что из фетра.

    Ждал учтивый меня приём. Вечеринка из мира грёз.
    Джо Димаджио в списке гостей. Или кто-то подобный.
    Ждали чаши с вином и льдом, чудо-клавишник виртуоз -
    и фуршет, без особых затей, но отменно съедобный.
    А ещё водопад новостей и хозяин предобрый.

Он представил меня родне. Я легко полюбил родню.
Важный дядя мне руку сдавил (губернатор, не ниже).
С двух сторон улыбнулись мне две племянницы-инженю.
А вихрастый кузен заявил, что учился в Париже.

    Грянул клавишник до-ре-ми, откусил от сигары край -
    и во все свои сколько-то рук принялся за работу.
    Мёдом ты его не корми, виски с содовой не давай,
    разреши ты ему этот звук, эту самую ноту.
    Чтобы всё замелькало вокруг, предаваясь полёту.

Между танцами я успел и освоить второй этаж,
и кузену допрос учинить: тяжело ли в ученье.
Я бильярдную осмотрел, не шутя посетил гараж.
И на кухню зашёл уточнить, как печётся печенье.

    Выбивался ли я из сил? Наряжал ли себя в чалму?
    Подражал ли Димаджио Джо? Да ни в коем же разе!
    Я общителен был и мил, ибо помнил, что час тому
    прикатил в особняк на «пежо», а не в тундру на «КрАЗе».
    Всё, что делал я, было свежо, как растение в вазе.


Уходя, пожевал я льда. Пожелал доброй ночи всем.
Двум племянницам я подарил две зелёные груши.
И отправился в никуда. Но с три короба перед тем
губернатору наговорил возмутительной чуши.

    А снаружи мела зима. Но за нею пришла весна.
    Следом лето пришло, а потом - сразу осень, конечно.
    Предо мною - как в синема - скалы, заросли, племена
    возникали своим чередом и скрывались неспешно,
    то пылая бенгальским огнём, то чернея кромешно.

У меня был удачный день. Он не кончился до сих пор.
До сих пор я и гость и жених - на балу и в пекарне.
В небе, несколько набекрень, головной мой парит убор.
И фасады окраин родных не мешают пока мне.
А не то бы я камня от них не оставил на камне.


ВОЛХОНКА

Душа в ухабах, денег ни гроша,
в мозгу помехи и морзянка.
А по Волхонке марсианка
проходит мимо не спеша.

Её осанка вся как нервный тик,
её глаза как две напасти.
При ней болонка лунной масти
и зонтик цвета электрик.

Танцует-пляшет зонтик за плечом.
Каблук подбит подковкой звонкой.
И тучи реют над Волхонкой.
Но марсианке нипочём.

Туда, где раньше был бассейн «Москва»,
она не смотрит и не слышит,
как всё вослед ей тяжко дышит.
Включая дышащих едва.

Бушует ливень, мокнет стар и млад.
С неё одной вода как с гуся.
Пойду в монахи постригуся.
Не то влюблюся в этот ад.

На Марсе жизни нет и счастья нет.
А если есть покой и воля,
то для чего я, чуть не воя,
таращусь тоже ей вослед?

Махнуть бы двести, крылья обрести
и полететь за ней, курлыча.
Спасти себя от паралича,
неотвратимого почти.

Но ни гроша, ни спирта, вот беда.
И как взлетишь, когда не птица?
Пойти в бассейне утопиться?
Так он закопан навсегда!

Сидел бы дома, ел бы свой творог,
с самим собой играл бы в нарды.
Но дёрнул чёрт за бакенбарды -
и на Волхонку отволок.

Зачем не форвард я из ЦСКА?
Зачем родился не в Гонконге?
Идёт вакханка по Волхонке.
Уже Остоженка близка.

Вон Юго-Запад с горки подмигнул.
Gaudeamus, alma mater,
где столько раз, ища фарватер,
я заблуждался и тонул...

А каблучок подковкой - звяк-звяк-звяк.
Волхонка в двух вершках от ада.
Болонка держится как надо.
А марсианка ещё как!

Одна надежда, что вот-вот с высот,
разрезав чёрный свод небесный,
в неё ударит свет отвесный.
И содрогнётся чёрный свод.
Вот-вот.



БЕЛЫЙ БЕРЕГ

Был берег бел как снег. Не зря из века в век
белил его и чистил альпийских вод разбег.
На то, как берег бел, со склона сад смотрел.
В саду был дом, а в доме, дымясь, камин горел.

Дверной скрипел навес. И сад шумел, как лес,
пока закат струился - с вершин, с высот, с небес.
По склону мгла текла. И ты туда, где мгла,
холодными руками с собой меня влекла.

Потом опять высок и ясен был восток.
Опять прилив был звонок, опять певуч песок.
И все цветы земли, глаза раскрыв, цвели.
И Франция сияла за озером вдали.

Но стоны птичьих стай и вздохи волн меж свай
звучали так, как будто внушали мне: «Прощай!»
И берег, бел как мел, «прощай, прощай!» мне пел.
И ветер выл о том же, и тёмный сад шумел.

...Пришлось очнуться мне и прочь отплыть в челне.
Я плыл и жизнь другую задумывал вчерне.
Свежо дышал зенит. И дочиста отмыт
был берег тот, где ныне я начисто забыт.

И где огонь в камине моргает и дымит.
И сад шумит, шумит.




      ПЕСНИ
https://zvuk.com/release/34412439