Бабушке

Родная моя...
(строчки из дневника)
Топит нечаянная оттепель снег. Серой дерюгой висит над деревней низкое небо. Оно беспросветно ползёт куда-то, и , кажется, задевая за охлупни крыш, рвётся, и рваные лоскутья свисают до самых окошек.
Улицы безлюдны. Избы дремлют, по-стариковски облокотившись на осевшие сугробы.
Иногда глухой чечёткой простучит в сосняке дятел, на мгновение разогнав тишину, или взлает со сна собака на другом конце деревни. И снова всё умолкает надолго.
Стёкла в доме плачут, и в выгнивших щербинках на подоконниках скопились лужицы прозрачной воды.
Но ничего. Рано ещё весне...
Мерно стучат часики. В красном углу икона. На столе давно остывший самовар. Шкаф, которому вдвое больше, чем мне. Вековая с деревянным шестком печь, диван ...
Как-то сдесь умещалась целая семья?
Вот ходит бабушка. Она тряпочкой вытирает запотевшие окна, «для свету»
И садится за прялочку.
- Так я тебя и не научила, девка, пресь,- слышу я её голос - А в жизни-то всё бы сгодилось. Вот не станет меня, кто робятам на чулки пряжи справит?
Я не верю, что её не станет.
К вечеру даль совсем скрывается из вида. Крыши и изгороди закидало тяжёлым снегом. Где-то в лесу, отяжелевшие провода не выдержали, оборвались, и в деревне погас свет.
Зажигаю свечку и ставлю её в гранёный стакан. От невидимого сквозняка пламя весело потрескивает, колышется и играет на стенах высокими тенями.
- Будем ли к ночи чаёвничать?
Я помню, как она щипала лучину, гремела корчагой, доставая из неё холодные угли.
Как по комнате плыл запах горящей сосновой смолы. Как светились в темноте яркие искорки.
- Красного цвета веком не любила. Не знаю и почему.
И я слышу её тихий смех.
- Петух у бабушки Мани был. На красный цвет сердилсы..
Пойдё бывало мимо избы какай-нить баба в эдаком плату, али хоть цветочек красный на ём есть, он враз на голову взлетит да до заболи-то и клюнё. Вот опять к бабушке и приступают: Режь, Маня, петуха! Убьё кого-нибудь!
Она всё покоёнка не давалась... Я тоже бояласи
А я вспоминаю сказку про царя Гвидона. Бабушка мне её часто рассказывала в детстве.
- На печи, ли на диване ляжешь?
А мне и там и там хорошо. Лишь бы слышать её.
«Вы, гудки, не гудите
Батюшку не будите.
Батюшко стАренек
А матушка молодЕнек
Братья все по службам
А сёстры все по-замужьям...
Братца Романца убили
Каделкой покадили
ПрОсвиркой помянули...»
«Колобы на печке пекутсы,
Дефки в окошко суютсы...»
Запах зажаристых колобов, горячих пирогов и калиток будил лучше самых звонких будильников.
Иринке пшённы, Ленушке с Шурушкой картовны, Феденьке дружку с кислой ягодкой...
И по стопочкам разложит, чтобы поровну всем.
«- В войну-то три семьи эвакуированных у нас жили, да Дуня, псаломщика Филиппа Онтоновича жона с девкой Анюткой. Мама в хлев засобираетсы, нам с сестрой скажо, дефки, готовьте на всех стаканчики. Придё с молоком и разольёт всем одинаково. Уж не делила на своих да чужих...
А Олёшка подгорний бывало под порог встанё, одежонка худа - одни рипсы, да запросит: Тётя Моташа, хоть кайтовинку дай» Дак и того накормит.. Голодно у них было-то.
Да что и видели?! Всю войну одно заветное желание было, вдоволь хлеба поись...»
Как и раньше поют за окном провода. Только голос их стал слабее и песня стала меньше слышна через пластиковые рамы.
И в этой тихой, протяжной мелодии, я снова слышу её, и шёпотом подпеваю по памяти
«Дарья да Марья царевны
ПО торгу ходили
Шильцо да мыльцо купили
А зеркальцё потеряли.
Пришли домой сердиты
Всех детей побили.
Кошку ремЁшком,
А старика - мотовилом...»