В Аллушкину Печаль...

Печаль...
Как герменевт, не раз обыгрывал (и не только в виршах) особенности-лики этой Барышни. В переклики с её сестрицами: Грустью, Тоской, Нудой... В Архиве – не на один сборник насбиралось бы. В своё и – в перескоки к памятным строкам из розных пиитов.
Герменевтские обыгрыши многим отличаются от лингвистических. Прежде всего – сумасбродством (что – от пиитов). Но и – затрагиванием таких нот-глубин (истовых), кои лингвистам и не снились.
Только по основному «архивному» (по июль 2023-го) с корнем «печал» вырисовывается 529. Первым заходило в «Эпохе застоя» (11.09.2011)

Радость и печаль: всё – пополам!
И душа в неведенье блуждает.
А в Москве Высоцкий купола
Словом, словно золотом, латает.
Что-то! Что-то грядет! А пока
Нет ещё мобильных телефонов.
Над Союзом – только облака…
И поёт романсы Агафонов.

В тот же год (опустив ещё два упоминания) – в день памяти отца...

Как погасший огонь, занесённый на чуждую землю,
Я ночами ищу заплутавшую в небе звезду.
Простирая ладонь, с затаённым дыханием внемлю.
В запредельной печали чего-то с тревогою жду.

Самому мне эти (по первым годам втягивания) давно уже не «в строку». Но... Память!
В наскок откуда-то зазвучало «печаль моих очей...». Неужели – моё!? Так, нет такого!
А – у кого?! Близкое было у Михаила Юрьевича. Брал эпиграфом к своему «Окаянное 2» (18.05.2015).
Лермонтовские строки приведу, свои – постыжусь.

Не обвиняй меня, Всесильный,
И не карай меня, молю,
За то, что мрак земли могильной
С её страстями я люблю;
За то, что в душу редко входит
Живых речей Твоих струя;
За то, что в заблужденье бродит
Мой ум далёко от Тебя;
За то, что лава вдохновенья
Клокочет на груди моей;
За то, что дикие волненья
Мрачат стекло моих очей;
За то, что мир земной мне тесен,
К Тебе ж проникнуть я боюсь,
И часто звуком грешных песен
Я, Боже, не Тебе молюсь.

Понятно, что с «печалью глаз-очей» («моих-твоих») – пруд пруди. Но откуда на меня сейчас «наскочило»?!

Идут года, и грусть-печаль в твоих глазах,
А я не знаю, что тебе сказать.
Найти слова, или без слов ответить на твою любовь,
Чтоб стала ты моей судьбой.

Помню, конечно. «Идут-бегут», «твоих-моих»... Демис Руссос. Вернее, перепев его сингла «From Souvenirs to souvenirs». От воспоминаний к воспоминаниям. Сувениры...
Сам Руссос – середина 70-х. А перепевы... Кого только не было. Хотя бы – Профессор Лебединский («Я убью тебя, лодочник!»). У Алексея – «года – бегут». Ну, и голос... Не Руссос! Однако – забавно.
А всё одно – выскочило (мне, сейчас – с «печалью моих очей») не отсюда...
Тема! Зараз начну грузиться всерьёз.
Откуда... Если допустить, что Печаль та (мне) была всё-таки не «моих очей», а «твоих». Да ещё – не только в стих, но и в песню...

Нежнее нежного
Лицо твое,
Белее белого
Твоя рука,
От мира целого
Ты далека,
И все твое –
От неизбежного.

От неизбежного
Твоя печаль,
И пальцы рук
Неостывающих,
И тихий звук
Неунывающих
Речей,
И даль
Твоих очей.

Мандельштам (1908–1909)... А в песню – Лена Фролова. Заслушивались (с Наташкой, по нашим первым, ещё до «квартирушки», годам).
Мабыть, и Оно. Подначило...
Крепче его (если) – уже вряд ли. И мелодия – та.
Свою (печаль) я и к «плечам-плечикам» налаживал. Вестимо, кому. А к «плачу» и – даже – к «палачам» (в герменевтское перезвучье) – уже по иному адресу.
Хотя и здесь – слегка подвираю. С «плечами» Печаль шла у меня не только Наташке. Была ещё и Вариация (не перевод!) к Бодлеру. «Продажная Муза» (La muse v;nale).

; muse de mon c;ur, amante des palais,
Auras-tu, quand Janvier l;chera ses Bor;es,
Durant les noirs ennuis des neigeuses soir;es,
Un tison pour chauffer tes deux pieds violets?
-----------------------------------------------

Любимица дворцов, избранница богов!
В ненастном январе – несносный вой Борея…
– Найдёшь ли ты приют? И кто тебя согреет
Продрогшую насквозь – боль сердца моего?!

Печаль в твоих плечах. Прозрачное трико.
Лучей колючих блеск в подлунной галерее.
В бездонном море слёз, под мёртвым Эмпиреем –
Растраченная страсть, как тонущий Арго.

За жалкий медный грош и за глоток вина –
Прикажут – ночью будешь выходить одна,
Раздетой, на позор, на грязные подмостки,

Бездушной мерзкой твари исполнять каприз:
Который раз подряд выблёвывать, на бис,
Испитым голосом шансон какой-то плоский.
(11.12.2012)

Такое больше Ксюше нравилось...
А Таше (коль уж оговорился)... З «плечыкамі» бачу ажно шэсць твораў. Зараз нешта намацаем. Хай такога, каб разам са смуткам, мабыць, і не знойдзецца. Каб наўпрост. Тады – нешта побач.
Дарэчы, «смутак» – наша «печаль». А «грусть» у нас – скорее, «журба». А «тоска» – «туга». Но с такими перекликами (да ещё – с языка на мову) – отдельный разговор.
Таше. В печаль (а то – в грусть, пусть и без самого «слова»). В «Транссибирскую» Коли Шипилова. И, главное – с «плечиками».

Что же ты, жизнь моя? Зал ожидания?
Скорость бегущей строки?
Дальние – близкие, близкие – дальние
Милых могил бугорки...
Жизнь завершается глупыми стансами,
Песней, похожей на стон.
Эх, Транссибирская – шпалы да станции,
Долгий пленительный сон...
(Н. Шипилов)
--------------------------------------

Небо лазурное. Гавань просторная.
Мягко струится озон.
Справа – кораблик. В нём по морю Чёрному
плавал с друзьми Язон.
Где та Колхида?!
 – Стада златорунные.
Тех аргонавтов следы.
Мифы далёкие. Призраки лунные.
– Канули в Лету. 
А Ты…
Плечико вздёрнув, головку откинувши,
К камню слегка прислонясь…
С Русью былинною болью-калинушкой
Будишь забытую связь.
Вся Ты, как вызов.
Осанка задорная –
А разгадай, что за ней!?
Небо лазурное. Гавань просторная.
Где вы,
Язон и Эней?!
(Мифы, 25.08.2013)

А десять лет спустя случилось уже точно с «грустью». В Ташину «фотосессию». Правда, «плечико» было не её, а русалки.

Воскресение Христово. Монастырь не утонул.
Кто-то снова арестован. Сотни жизней на кону.
Вот такие ёлки-палки. Рыбка. Мостик. Фонари.
Дырка в плечике русалки. Ближе к локтю. Изнутри.
Мы по городу бродили. В предвечерье. Вчетвером.
Не Гайд-парк. Не Пиккадилли. Просто лондонский синдром.
Просто вышли прогуляться. После красного вина.
Фотосессия без глянца. Лёгкой грусти пелена.
(Фотосессия на Пасху, 17.04.2023)

С «плечиками» я ещё и Наташу Перстневу «подразнил». Так и назвал: «Наташе – в «плечики»» (4.06.2020).

А ну их, к дьяволу, «качели» –
Пикеты площади. «Омоны».
Венера Сандро Боттичелли
ломает прежние каноны.
Весна ушла. И свет вечерний
уже скользит в ловушку лета.
Ну, что мне эти пляски черни,
её кривлянье и вендетта.
И мне плевать, какие строки
диктуют Рерихи Паролло.
Во мне самом гудят пророки,
вздымая дух Савонаролы.

А «плечики» были у неё (в них и «подразнился»). «Добрый вечер» и «Курортный сезон». Второе – приведу.

А дождь стучал по подоконнику,
И хлопало окно открытое,
Всё провожало постороннего,
Всё забывало незабытого.
А на полу осталась лужица
От тех, кто жили-были-плакали.
Но никого не обнаружится,
И плечики пожмут рубахами.
Сдаётся комната приличная
Без геликонии и всякого
Для одинокого столичного.
С привычкой можно. И собакою.

«Плечики» Наташи были с «плачем». И, вообще – не без Печали...
И Влад был ещё жив. Моё же заходило под наш «Мятеж», так поцарапавший уже наши с Владом (и с «русским миром» как таким) отношения. Тоже – в печаль, конечно.
А Печаль... Его непреходящее.

Никогда я в Индию не съезжу.
Только, засыпая на ходу,
напою на местном побережье
про свою настырную беду –
Я устал сильней, чем сигарета,
пеплом вся обросшая, когда
в розоватых сумерках рассвета
падала небесная вода.
Мне печаль усталая знакома.
Я брожу в печали по воде.
Сумерками «Белого альбома»
в сердце начинается Нигде,
Никогда – прекрасные, как слёзы.
Лотосы жемчужные плывут.
В Ришикеше отгремели грозы
и немного отозвались тут.
Как печально всё и как прекрасно,
как щемит в груди, горчит во рту.
Облака, как лебеди, напрасно
раскрывают крылья на лету.
Водостоки принимают воду,
ливень отшумел и перестал.
Выронили лебеди свободу.
Я устал. Ах, как же я устал.

Этот стих (февраль, 2019) я препарировал в своих «символистских штудиях» («О первой строчке и не только») в конце июля 2019-го. А за неделю до того выдал ему своё («Владу. На Полтинник»). Слегка под Шпаликова...

Августу не хаживать по Индии? –
Чай, негоже Риму на слонах!?
Как Ван Гогу Ибисом Овидия
Не плясать в гогеновых штанах.
Миг свободы – упоенье лепетом.
Лебедя распятого крыло.
Чистым светом…
Чёрным соком выпита
Та, что в сердце снова до краёв –
Падшая, до святости наивная,
Потонувши в ливнях и слезах,
Словно в такт, раскачивая бивнями
Севера и Юга полюса,
Тьмы Востока, Смыслоформы Запада,
Тропки завершая большаком…
Вдруг по водам зашагает с лапотным,
Заглянувшим в небо Мужиком.

Так что – цепочки (в Печаль) раскручиваются разные. Во все стороны-пределы. И это – ещё без «пушкиных-лермонтовых-губановых». Ну – почти без.
Разводить и дальше, в таком же духе, большого смысла нет.
А тут ещё и девчонки (Алла с Валей) мою «отозванку» напрягли. Справедливо! Своею громоздкостью и забабонами мои отклики порой явно злоупотребляют.

Рецензия на «Печаль моя» (Алла Липницкая)
После слов Володи буковки в моей голове рассыпались, но откуда-то издалека сияют купальские искры давно отгоревших костров, и наплывает печаль белёсым туманом над речкой Тихая Сосна, которая впадает в Дон, а на другом берегу Дивногорье (меловые горы), где находится Пещерный храм в честь Сицилийской иконы Божьей Матери в Больших Дивах. Дорогая моя Художница Слова, как далеко ты увела мою память...
Спасибо тебе, Аллочка. Потом расскажу про это дивное место, оно находится совсем недалеко от нас.
Обнимаю тебя и благодарю сердечно.
Валентина Щугорева 01.02.2025 18:49
Да, после Володи писать трудновато).
Но ты, Валюша, справилась. Я всё попыталась представить. Должно быть божественно красиво. Потом ещё расскажешь.
Спасибо, подруженька дорогая.
Твоя А
Алла Липницкая 01.02.2025 19:52

В общем, схлопотал! Валя даже чуток в беду моего Сигизмунда меня макнула (рассыпанием буковок). А речка – Тихая Сосна – печально и величаво впадающая в Дон у Дивногорья – хороша!
И нечего (про себя) головы людям дурить своим «герменевтством»! Мало, что в папки понасовал, так ещё и в откликанство норовлю.
Убрал! Я – про сам отклик. Чтобы глаза не мозолил. Правда, Алла, если заметит, может и за это пожурить.
А намеревался я (в подначку с Печалью) чуть ковырнуть и других «сестриц-трясовиц». Тоску, Грусть...
Дабы не ломать голову (уже не по первому разу), притяну из Былого фрагмент из «Анненского» (январь, 2021).
Тоске там точно перепало. Так она – едва ли не главное у Иннокентия. Ну, а в прихваченном (страниц на 10), и к Владу (ещё не остывшему) отыщется. И – к Лермонтову (про «самотны» парус которого вспомнить снова чесалось). И – даже к Кржижановскому (в общую ему и Анненскому тягу сближать людей и вещи).
--------------------------------------

А заглянем-ка мы в «ударный» Трилистник Тоски, где «в Тоску» все три листка (стиха).

Тоска отшумевшей грозы

Сердце ль не томилося
Желанием грозы,
Сквозь вспышки бело-алые?
А теперь влюбилося
В бездонность бирюзы,
В её глаза усталые.
Всё, что есть лазурного,
Излилося в лучах
На зыби златошвейные,
Всё, что там безбурного
И с ласкою в очах, –
В сады зеленовейные.
В стёкла бирюзовые
Одна глядит гроза
Из чуждой ей обители...
Больше не суровые,
Печальные глаза,
Любили ль вы, простите ли?..

Что здесь примечательного? Примечательного – мне. В мою печаль-забаву. Ибо другим может (п)оказаться и иное. Да и мне самому – под иное настроение…
Музыка «звуков». Переливы. В собственно «пере-ливы» – доминантное «эль».
У Тютчева (в которого так «попадает» Анненский – и это не только моя ассоциация…) из таких меня больше всего завораживают «Тени…»

Тени сизые смесились,
Цвет поблекнул, звук уснул –
Жизнь, движенье разрешились
В сумрак зыбкий, в дальный гул...
Мотылька полёт незримый
Слышен в воздухе ночном...
Час тоски невыразимой!..
Всё во мне, и я во всём!..
Сумрак тихий, сумрак сонный,
Лейся в глубь моей души,
Тихий, тёмный, благовонный,
Всё залей и утиши.
Чувства мглой самозабвенья
Переполни через край!..
Дай вкусить уничтоженья
С миром дремлющим смешай!

Программное! А к Анненскому (вообще) оно тянется и словом (тоска!), и смыслом (Дай вкусить уничтоженья / С миром дремлющим смешай!), и этим льющимся «эль». В умолкание. В «смолк мглы».
Интонация… Интонация есть и у ИФ, но… Да простит меня Анненский, тютчевская – иного порядка. Своей слитностью с текстом. Своим чарующим ужасом. В самую глубь. Души. У-у-у-у…! Буквально ввинчиваясь (сумрак, звук, гул, «утишь»).
Звукопись. Музыка! Кроме льющегося «эль» – ряды с «эс» и не столь настойчивыми «з», «т», «д», «ч»…
Тени, нити…
Обволакивают, завлекают…
А у ИФ – почти манерные глагольные «архаизмы» (томилося, влюбилося, излилося). К чему эти «ся»?! Причём, к сущему среднего рода (сердцу, всему). Ясно, что интонирует. В тоску-безысходность. Однако…
Свои ряды с «з», «ч», «с», «у» (без тютчевской пронзительности и вкрадчивости).
Не пробирает. Даже «бездонностью бирюзы». А может (не пробирает), от того, что Тютчев перебил.
А вот сама угомонившаяся гроза – так и хороша. Её и нет уже, ан затаилася (подразнюсь!). Бывшая. В чуждой ей бирюзе-лазури. И смотрит оттуда: устало-ласково-печально. С укором. Ей-то (этой грозе) уже не быть. Здесь. Она уже (навсегда) только та… Там… А ведь была! Такая…
Эти «там», «та», «такая» – вариативны. Подмигивают друг другу. По-своему ритмизируют текст. Там-тамы. Таки-таки… Ударники!

Тоска припоминания

Мне всегда открывается та же
Залит;я чернилом страница.
Я уйду от людей, но куда же,
От ночей мне куда схорониться?
Все живые так стали далёки,
Всё небытное стало так внятно,
И слились позабытые строки
До зари в мутно-чёрные пятна.
Весь я там в невозможном отсвете,
Где миражные буквы маячат...
...Я люблю, когда в доме есть дети
И когда по ночам они плачут.

Из того же «ударного» трилистника. Платоническое (анамнезис)! Так… Окончательно, бесповоротно. Так, что нечего и добавить. А «та же» (с этим «же») – в навязчивость. В Знак. Всегда – одна и та же. Всплывает. Не отпускает. В тоску… Но не эта, а именно та. Да ещё залитая. И не светом (солнцем), а Чернью.
А смещение ударения на «та» особенно ощутимо в мужской форме: залитой (налитой) – вместо банального «залитый».
И в это же «та» – стали, стало… Да и «куда». И упирающиеся в «т» – небытное, мутно…

Все живые так стали далёки,
Всё небытное стало так внятно,

Переход. Без совмещения (как оное часто присуще цельному символу). Заострённо-остранённо, «оксюморонно» (далёкость живого, внятность небытного).
При желании, можно (в этом) и иное… И уж точно нельзя пройти мимо завершительных строк (предварённых двойным отточием). Знаю, что читающие ИФ и не проходят…

...Я люблю, когда в доме есть дети
И когда по ночам они плачут.

Кого-то такое может и шокировать!

Позволю несколько отступлений. Не от темы как такой, но чуть в сторону. В свои наводки-переклики.
С какого (отступления) вот только начать?!
Пожалуй, с последнего. В порядке имевшей место «наводки».
Сам ИФ, при жизни, опубликовал лишь один сборник стихов («Тихие песни»). «Кипарисовый ларец», с его трилистниками, продукт сборки уже Валентина Кривича (Анненского). Учитывалась ли при этом (при сборке и именовании) воля-разметка самого автора, пока не уточнял. Скорее всего – да. Если учесть инцидент с фактически подготовленной Анненским, но «отложенной» С. К. Маковским публикацией в «Аполлоне».
Так вот… К названию (и не только). В начале 2000-х я здорово подсел на поэзию И. А. Бунина. Как стихотворец, он никогда особенно не котировался. А мне так и нравился. Особенно в напев.
А среди того, что нравилось больше, одним из первых была «Война» (сентябрь 1915).

От кипарисовых гробниц
Взлетела стая чёрных птиц, –
Тюрбэ расстреляно, разбито.
Вот грязный шёлковый покров,
Кораны с оттиском подков...
Как грубо конское копыто!

Вот чей-то сад; он чёрен, гол –
И не о нём ли мой осёл
Рыдающим томится рёвом?
А я – я, прокажённый, рад
Бродить, вдыхая горький чад,
Что тает в небе бирюзовом:

Пустой, разрушенный, немой,
Отныне этот город – мой,
Мой каждый спуск и переулок,
Мои все туфли мертвецов,
Домов руины и дворцов.
Где шум морской так свеж и гулок!

И что?! – Подумаешь, та же «кипарисовость»! И что «гробницы» с «ларцом» в переклик, не многое меняет. А в те два, что из «Трилистника Тоски» – чернота (к чернилам), да гулкость. Тем более, что и «гулкость» – к теням Тютчева (к «дальнему гулу»), а не к Анненскому. К ИФ – «бирюзовое небо» (в «Грозу»). В общем, не густо.
А «Война», конечно, хороша! В подвыв-раскат и вкрадчивость одновременно. Как, по-разному, играют гласные (ё, о, а, и , у…)!
У – в последних четырёх (стихах-строках). Протяжное в «спуск», жёстко-акцентированное (отрывистое, как одиночный выстрел) в «туфли», безударно гаснущее в «и» «руин», внятно кроткое в «шум», глубинно раскатистое с переходом в такое же «о» в завершительном «гулок».
Ё – царит в первых четырёх второй строфы.
И – в открывающем стихе.
О – в третьей строфе.
Я – в связке А я – я… Будто переводящее рыдающее томление осла в иной регистр.
А согласные!? – Р, Г, Т… В рокот и гул, в гроб-грабь, в радость (жуткую!) одним и горе другим. В тоску-безысходность (так было, так будет…).
М – всё (считай) ушло в последнее шестистишие. В мольбу-мычание-немоту. С четырёхкратным «мой-мои» (включая «немой» и связку-переход между вторым и третьим стихами: от обрыва к протягу).
Ц – с его особенной акцентуацией – в двух первых стихах и в тех, что предваряют последний.
Ох, как оно перекатывает-перемалывает! Стихо это…Бунинское.
В ТТ (Трилистнике Тоски) есть ещё третье («Тоска белого камня»). С «белоснежными плитами» и «колыбелью-темницей». Не к «гробницам» ли!?

Камни млеют в истоме,
Люди залиты светом,
Есть ли города летом
Вид постыло-знакомей?
В трафарете готовом
Он – узор на посуде...
И не всё ли равно вам:
Камни там или люди?
Сбита в белые камни
Нищетой бледнолицей,
Эта одурь была мне
Колыбелью-темницей.
Коль она не мелькает
Безотрадно и чадно,
Так, давя вас, смыкает,
И уходишь так жадно
В лиловатость отсветов
С высей бледно-безбрежных
На две цепи букетов
Возле плит белоснежных.
Так, устав от узора,
Я мечтой замираю
В белом глянце фарфора
С ободочком по краю.

То же город (Симферополь). Так не мёртвых же (как у Бунина)! И люди здесь залиты светом (в противовес даже той странице, залитой чернилами). Но вот – постылость, трафаретность… Ага! – Чадность наличествует (в «Войне» – горький чад).
Что-то мелькает, млеет, но не очень. Если в переклик. А ведь всплыло! Мы – о бунинском. Не спроста…
Поскольку мне захотелось полностью воспроизвести текст ИА, я пошевелил интернет. Вполне приличный (по дизайну) сайт выкинул мне следующие строки

Вот чей-то сад; он череп, гол…

При всей своей деменции я с «черепом» никак не согласился. «Чёрен», конечно!
Пошарил ещё. Опять мне этот «череп» выставили. Хоть ты беги в чулан за бумажным источником! Ладно, мне не так… Не по Бунину подобные метафоры! Пусть «череп (круче, чем кости) сада» – вполне «символистское», но не его…
Наконец-то выловил адекватное. С чернью.
Помню, что у Ивана Алексеевича с кипарисами были и другие. Ищу…
«Гробница»! Тремя годами раньше (1912).

Глубокая гробница из порфира,
Клоки парчи и два крутых ребра.
В костях руки – железная секира,
На черепе – венец из серебра.
Надвинут он на чёрные глазницы,
Сквозит на лбу, блестящем и пустом.
И тонко, сладко пахнет из гробницы
Истлевшим кипарисовым крестом.

Вот откуда они («печатники-гробокопатели») череп извлекли и в голый сад подкинули! Не зря и я заглянул: позабавился!

Отступление второе (вторым оно и случилось)…

Хорошо, что нет Царя.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет

Только жёлтая заря,
Только звёзды ледяные,
Только миллионы лет.

Хорошо – что никого,
Хорошо – что ничего,
Так черно и так мертво,

Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет
И не надо помогать.

Эти строки Георгия Иванова кинул мне (достаточно давно) Кирилл Ривель. В отклик на «Екклесиаст 8. Канун».
Тот мой «Канун» шёл (отчасти) в переклик бунинскому:

Вот рожь горит, зерно течёт,
Да кто же будет жать, вязать?
Вот дым валит, набат гудёт,
Да кто ж решится заливать?
Вот встанет бесноватых рать
И, как Мамай, всю Русь пройдёт...
Но пусто в мире – кто спасёт?
Но бога нет – кому карать?
(И.Б., 1916)

и строкам из Губанова

По коридорам злобы и тоски
Давно не слышно шага фаталиста.
В каморке сердца стынут образцы,
Дымятся сплетни, харкают горнисты.
А мне и губы больно приложить
К святой доске, что с ликом Божьей Матери,
Всё время лгать и на алтарь спешить,
Пока тебя цыганки не взлохматили.
(Л.Г.)

Приведу и своё, хотя оно здесь и не слишком к месту

У дна Пещеры – та же толчея.
Чуть брезжит свет, все образы туманны.
Пачкун, картину гения черня,
находит в ней фатальные изъяны.
И жанр не тот, и краски, и мазки.
Сюжета нет. Хромает перспектива.
Без страха и анализа, навскид,
по-панибратски шлёпая учтиво –
грунтует, грязным лезвием скоблит
и слоем покрывает водянистым.
В толпе не слышно плача и молитв.
Кумир разбит. Разжалован. Освистан.
Поют горнисты Новый Органон,
и громыхает жерлами Аврора…

Роман пролистан. Кончилось кино
У дна Пещеры жадно ждут повтора.
(В.Н., 2016)

Моё, как уже сказал, скорее, к слову. Да ещё с «цитатой» из Пушкина (Художник-варвар кистью сонной / Картину гения чернит). А остальное – очень даже. К Теме…
Бунин – хотя бы к тому, что был уже упомянут. Губановское… Так с Тоской же!
А Георгий Иванов Анненскому многим обязан. В смысле влияния… А приведенное (от К.Р.) попадает не только в мотивы и настроения ИФ, но и в два основных «мазка» из цветописи героя данного опуса: чёрный (впрочем, его можно вынести «за скобки» – по ряду причин) и… Жёлтый (сиреневый или лиловый могут с этим – доминацией жёлтого – и поспорить…).
Ну, да: Последний мелькнул уже в первой строке «Тоски мимолётности». Во взгляде «бестенной (!) луны».
Правда, когда я сам говорю о тоске, на языке вертится («устойчивое выражение»?!) эпитет «зелёная». Думаю, «жёлтая» – не хуже. Хотя здесь важны ещё и оттенки…
А «жёлтый» – всё-таки к печали.

«Здравствуй, князь ты мой прекрасный!
Что ты тих, как день ненастный?
Опечалился чему?» –
Говорит она ему.
Князь печально отвечает:
«Грусть-тоска меня съедает,
Одолела молодца…

Здесь, у АС, они (все три: печаль, грусть, тоска) в одно сливаются. Я бы на такое не решился, ибо не могу отважиться сказать о тоске, что она светла. Тогда как о печали – легко! Правда, есть и ностальгия. Особый род тоски. Тоски-печали.
Маленькая оговорка: светлая, жёлтая, зелёная… Это ведь – не столько о расцветке…
Тоска, она, скорее, сосёт (высасывает, выматывает). Даже за-сасывает (как болото – потому и зелёная). А то и вытягивает («тащит»). Душу. Кровь. Жизнь. Жилы…
Вспоминается (чуть в пику), что у Есенина глаза сосёт синь (если «в цвет»).
Печаль… Печаль жжёт.
Грусть… Покусывает. Скребёт. Может и грызть (когда тоской приперчена). Разъедать. И тут «князь Гвидон» уже прав: «грусть-тоска меня съедает».
Есть ещё и уныние. Оно – точно в желтизну. А вот к чему ближе – к печали или же тоске, сказать затрудняюсь.
А скука?! В пустоту-погибель. О скуке у ИФ предостаточно!
А томление-истома?! Усталость-таяние. «Камни млеют в истоме» (ИА), «осёл, рыдающим томится рёвом» (ИБ). Кстати, осёл – как-то тело, плоть.
А та же меланхолия?! – «Чёрная желчь». Желчь-то прямо просится в желтизну. Трупную. Смертную!
Гниль. Яд…
Желчь. В ней – гнев. И она – в гневе. Огниво гнетущее. Язва!
Она (желчь) –  как желе. Вязкая. Плотная. Разжиженная, расплавленная твердь (мы не о небе). Или: Оплотнённая жидкость. Жижа. Как те, потёкшие, от жары-усталости, разомлевшие камни.

И не всё ли равно вам:
Камни там или люди?

В этом (и не всё ли равно вам [а мне!? – В.Н.]) – едва ли не весь Анненский. В его сближении людей и вещей. Если к символизму, то здесь отдельный разговор нужен. Оно, конечно, уже проговаривалось. Но здесь бы – через Лосева пропустить. Через его многоярусность символа. Через утончённо различённый пансимволизм. А так… Не то «символизм», не то «акмеизм». Да ещё в размытость импрессионизма. Мы – не об опрокидывании того проговаривания, а об уточнении. На будущее.
А из таких (людей) – гвозди не сделаешь! Резина. Жилы! Такое тянется (на дыбе), а не рвётся. Не обрывается. Жильё-житуха. В муку…
Мука-мука. Мление, мольба (жальба)… На мельнице жизни. А то и под молотом.
Рискну из своего

О себе, а не о Блоке,
Написал он сгоряча.
В темноте ломались строки.
Ветер бешено крепчал.
И бессонницей томимый
Изгалялся человек.
Грезя будто о любимой,
Раскалял унынья грех.
Вырывались с корнем ставни.
За окном глумилась ночь.
Не мольба была в литаньях –
Да и некому помочь.
Чёрным горем измождённый,
Он спасенья не искал.
Молоточком заведённым
Колотилась боль в висках.
(В бездне. Антокольский, 2015)

И ещё раз…

Блажить и лгать. А после – каяться.
Скрипеть зубами по ночам.
Цепляться памятью, как пальцами,
за всё, что бросил сгоряча.
В стакан на донышко заглядывать.
На злые звёзды в небо выть.
И смертную тоску треклятую
в скиту молитвою травить.
Да хоронить тайком на кладбищах
следы предательств и потерь.
Давно не царь, но и не раб ещё.
Не ангел. Впрочем, и не зверь.
(Человек, 2013)

А мука-страдание?! Она ведь не только в Смерть, но и в Творчество. В Искупление-Любовь.
Мука-скука. Скука-мука. Переход! Переход противоположностей. Да ещё в рифму.
Так и просятся к спряжению строк-нитей, строк-лоскутов. Анненский (поэт перехода) с ними поиграл вдосталь. В тоску-синтез (чуть «сгегельяничаем») их вытягивая, в ней снимая. Ну, почти…
А просто боль?!
А цвет… Так и он – амбивалентен. Любой! В том числе и жёлтый.

И, наконец, отступление третье. По наводке – первое и самое (для меня) значительное.
«Кипарисовый ларец» открывается, как уже упоминалось, «Трилистником сумеречным». А тот – «Сиреневой мглой».
Врабатываясь в тему, в какой-то момент я (как обычно) заглянул на «Стихиру». Завитал и к Владу…
А там (на странице) – небольшая перестановка. Кто ею, после ухода Поэта, занимается, я пока толком не пойму. Так вот…
Сам Бургос (В. А. Пеньков) окончил свой земной путь стихотворением «Сказка сказочная нон фикшн». Успел выставить за несколько часов (минут?!) до того, как остановилось сердце. И простояло оно на самом верху списка вплоть до Рождества (7 января). Аккурат в этот день из мартовских прошлого года глубин всплыла подборка…
У Влада тогда (в начале марта) случилась неприятность: что-то (злыдень-хакер какой или сбой в программе) смахнуло все его тексты. За семь без малого лет.
Пришлось ему помучиться (не творчеством уже) с восстановлением. Первые возрождённые он загонял в подборки-этажерки. Так они теперь и стоят. И хронология выставки не соответствует хронологии создания.
Всплывшее наверх шарахнуло меня (слегка отвлекшегося от Сиреневой Мглы Сумеречного Трилистника) уже своим названием: «Сумерки сирени».
Понятно, что читал. И не раз уже… Но (Знак!) приоткрыл снова.
Там их (стихов в подборке), если раздвинуть, аж 19. Не все (если к нашему Анненскому) в десятку. Однако! И мимо некоторых я пройти просто не могу.
Первое (СС) – поскольку им открывается. Наташе П. Без комментариев.

Она – сиреневая ветка,
и аромат её прохладен.
И вписана в грудную клетку,
как в клетку синюю тетради.
Да. И звезда горит на небе.
Да. Ветки. Ветки и ключицы.
И это всё на горьком хлебе
того, что всё равно случится.
В один ли день? Неделю? Месяц?
Не знаю. Но гляжу куда-то,
где над тобою тонкий месяц
в тревожных сумерках заката.
Как там решат? В беззвучном Где-то,
Где собираются по Трое
по-над сиреневой планетой,
бессильной, страшной, голубою.

Дальше – выборочно.
Тут одни эпиграфы дорогого стоят… К следующему – первому из «Auf die Ufer» (На берегу):

Так начинается сказка,
То есть обычная боль…

Знакомые лица… Фёдор Иванович (Тютчев)!? А вот и нет! Это – Фёдор Терентьев. Замечательный поэт, не публиковавшийся при жизни (1944–1983).  А уже за ним (к третьему из этого же «трилистника») – Георгий Иванов:

И папиросу несу, как свечу…

Иванов – первый для Влада (знаю!). Анненский – из первых для Иванова. А эта строка – в третье из того Сумеречного Трилистника («Свечку внесли»).
Пора что-то и из самого В.П. предъявить. Это – слегка в «там-тамы» и «таки»

Слова

Пригодные для вечности слова –
Туман, Тамань, выходит на дорогу, -
но чересчур кружится голова.
Да ну их – эпохальности, ей-богу,
когда над головою этот свет,
мигающий в питейном заведенье,
где мухи отделились от котлет,
повиснув как мерцающие звенья
в одной цепи со мною и с тобой,
и дразнится фагот, не поспевая
за слишком романтической трубой,
поёт девица, рыжая такая,
боками и вокалом трепеща,
но хлопаем, как будто всё отлично.
Туман, Тамань... и хочется прощать –
безжалостно, почти что безразлично.

Как парус одинокий при луне,
белеет плащ, вися на спинке стула.
......................................
И если вечность видится в окне,
она сюда нарочно завернула.

Не впечатлило?! – Я не о стихе, а о «теме».
Почти согласен… Однако, не торопитесь.

А почему б не поставить вопрос
возле глагола «живу»?
Дымка господних стоит папирос –
город сжигает листву.
Осень и осень. Тоска и тоска.
Небо – себя голубей –
чем-то немного прочней волоска,
чем-то привычки слабей.
Всё необычно и всё как всегда.
И, не срываясь на крик,
капает тихо из крана вода –
твой ледяной Валерик.

А вот это («Ледяной») – в самую Тоску! Где-то – кивок Лермонтову. Так чтимому Анненским. Где-то, по «свежим следам», Георгию Иванову…

Только жёлтая заря,
Только звёзды ледяные

А главное – адресовано едва ли не самому близкому (по сайту) человеку моего знакомца: Руслану (Роману) Гарбузову. Влад ушёл 1 сентября. А Р.Г. (Эргар) вслед за ним – в канун Нового года, 30 декабря.
И – завершающее (из СС В.П.)

Поэма

Не противней, не гаже,
только привкус во рту.
Пахнет лес распродажей
мертвецов за версту.
Это Гоголь, ну то есть
эта жуткая стынь
не роман и не повесть,
а поэма, прикинь.
Жутко? страшно? Да брось ты!
Бродит между осин
ветер среднего роста,
сам себе господин.
А за ним по опушкам
и по всем сторонам
ходят вечер-Петрушка
и закат-Селифан.
И вот так – не иначе –
сочтены волоски.
Если мёртвый заплачет,
то и он – от тоски.

Такое придумать-сконструировать трудно. Я – о названии сборки и заключительной точке. Да и о той «свечке»… По крупицам и больше накидать можно было. Например (в одном из 19-ти), «голубь летит на Итаку». К Одиссею. А Никто у нас откуда?! Правильно! Тот, кто ослепил Полифема.
По-моему, достаточно. Так, чтобы в переклик-перехлёст. В нашего Анненского. Ко времени.
-------------------------------------------------

Пожалуй, можно и точку ставить. К Теме (Бесконечной-бездонной!).
Разве, ещё чуток аб нашым «смутку» (печали). В «герменевтское».
Что в нём отзываются и «самота» (одиночество-одинокость – в «Парус» М. Ю.), и «муть-омут-туман-пелена...» – понятно.
В «муть» мне всё Ксюшино гудит, которое я приводил недавно и в «Поэт и Му 4».

В сердце муть
и не в сердце муть

А немного выше, там (у меня) и своё под Элюара впечаталось...
А в Элюара (с его эпиграфом) Валя вчера выставляла. «Немного солнца».

Та женщина, которую ты знал,
Растаяла как снег в печальном сне.
Озябший от разлук, застыл вокзал,
Тоскуя по несбывшейся весне.

Гудки вдали. Как будто паровоз
Зовёт назад, чтобы сказать «прости».
Перрон. Объятья. Море слёз и роз.
И шёпот: «Я вернусь. Ты не грусти...»

Но не вернулась. Где её искать?
Гавана-Люксембург-Париж-Мадрид-
Тоскана... Леденящая тоска
В груди холодным пламенем горит.

Опять зима. Но снега нет нигде.
..................................................

Ну, что тут сказать-добавить!?
Тем более, что и сама троица (Грусть-Печаль-Тоска) вместе собралась. Как там – у А. С.

1-2.02.2025