Свинская прогулка

Майским днём иду асфальтом тридцать третьей авеню,
Сжав в одной руке листовку, а в другой руке ; свинью,
И она мне мнёт одежду, и она жуёт мой мир,
"Вакцинация от оспы! - на неё найдите сил."
Вот свинья съедает оспу и пик(г)антно говорит:
— То слепое состоянье - окончательный вердикт.
После слов, как мэра ночи, подъезжает Кадиллак,
Из дверей машины чёрной виден модный длинный фрак.
Мистер Гость моей дороги смотрит на руки мне. Дичь!
Он свинью поймать желает и под пуделя подстричь,
Ведь собака есть собака, а свинья в моих руках,
В тёмно-бурых страшных пятнах память ранит в пух и прах.
Натуральной оспой, словом, зверь не может заразиться,
Человек свиньей бывает, а бывает вольной птицей,
Он бывает кем угодно, но объединяет с ним,
Всех других одно явленье - восхищенье никаким.
Пальцами двумя сцепляет Гость бокал в своих объятьях,
И мне кажется, что радость рисовать ему - проклятье,
Это зависть. Гость случайно разбивает свой бокал,
Он кривит лицо, взывая, чтоб слуга за ним прибрал.
Воды, волны, тон их красный, русских как закат картин,
Так ярки и так прекрасны, словно минерал рубин,
В нём нашедший Эльдорадо Франсуа-Мари Вольтер, Клавдий Птолемей - планету, и ядро поэм - Гомер.
Витражи соборов дивных, будто Нотр-Дам-де-Реймс,
Светлячками засияли на асфальте улиц здесь,
И их жидкое всевластье душит сердце в белой мгле,
И всё это под ногами - видится в простом стекле.
Но слуга приходит быстро, сквозь поверхность пиджака,
Он осколки подбирает, шепчет: "глубока река!"
Я иду к тридцать-четвёртой, рву листовку, говорю:
"Может быть, шедевр тоже ненароком сотворю..."
Но шедевра не выходит, как ни звалась дураком
По обычаю Дюшана. Всё ещё обычный ком.
Ком бумаги о вакцинах на Нью-Йоркской авеню,
Коими и стоит только угощать свою свинью.
Прохожу Импайр-Стейт-Билдинг, солнцем ближним яро гретый,
Самый вышний, самый стильный небоскрёб на весь Манхэттен,
Символ денег и прогресса, и республиканских игр,
Только созданный во мраке и Депрессии Великой.
Человек, уставший сильно, без монет рабочий бедный,
Не единый раз поднялся и лежит, обвитый бездной.
Их одиннадцать, тех случаев. О, двенадцатый, я вижу...
Эта леди молодая, падает почти что с крыши.
Я смотрю, но не желаю, слушаю - не жаждя слушать,
Но всё тихо и спокойно. Мне то холодно, то душно.
Леди-леди, так безмолвно, так безумно, мирно так,
Растянувшись на капоте, гладком, как растёт табак,
Кажется, что спит, не мертвым - самым настоящим сном,
Даже ангелы Морфея видят этот сон в живом.
Её ручки в белом шёлке, в кулаке цветы сжимая,
Обнажая блузки зоны, вечно скрытой от вниманья,
Нога на ногу изящна, брови мягко приподняты,
Юбка алого оттенка сочетается с помадой.
Повлюблялись люди мигом, кто-то сделал фото. Что же?
Разве леди не живая, раз на труп столь не похожа?