Паранойя в зеленых тонах

Мой демон повержен.
Сегодня придут,
Кивая, обедать делегаты
Венского сецессиона.
Смотреть на то, как он
Красив и волосат,
Подвешен виселицей
Рамки снова.
Не трогайте пальцами,
Жуя салат, выбулькивая тост.
Он не подлежит касанию.
Мой демон подвержен зависимостям
От потустороннего стона.
Что это?
Алым вскипали глазные агаты.
Лоснится паранойя в зеленых тонах,
Окна распахнулись свитком танаха,
Реальность скулит на сединах.
Из-за стен взревел грустный альт,
Лавится краска игристо,
Волдырится холст.
Зашкварчал охриписто хвост,
Словно ударили шампанское об асфальт.
Наглотавшись таблеток облака,
Солнце прыгнуло скоротечно
В трещину суши.
Рот вылился сапфирами,
Ширясь в скисшую улыбку морока.
Его взгляд был безупречно разрушен.
Акварель испарилась в дымку,
А дымка сварилась в слизь,
Свисая на делегатов.
Демон вышел из картины,
Как по лестнице царя Соломона.
Ключник лживого Версаля,
Осеменитель лабиринтов,
Фюрер холодного мироздания,
Лобзатель девственных ланитов
Монотонно водил гостей
По замерзшим комнатам Эльбруса
На сломанные вилы молчания,
Где еще никто не уцелел.
Лисица смеялась на его плечах,
Пища, где наш трувер,
А вы, дорогие гости, просто пища.
Это не демон, а оголенная муза,
Божественный эскиз,
Который напротив нас сел
И своим очертанием пел, пел.
Нечто знакомое было в его речах.
Вселенская любовь подтекала к горлу,
Люстра над ним вычертила мандорлу.
Из его рта вылезал черный луч,
Выдолбленный тысячами рабских кирок.
В его руке был свиток,
На котором подвисает
Оранжевый погнутый ключ.
Каждый узрел в нем свою маму,
Отчаяние в сердце корнями врастает
До обезличенного хруста.
С его лица капали ожемчуженные слова:
Родные мои, любимые мои, дети мои,
О, мы же с вами не чуждые,
Не правда ли?
Разве вы не видите, что ваша мама
Умирает, ее охватил озноб?
Демон разделся и повел своих детей
В ложу, полного оливкового линкруста.
Каждый открыл свои жилы,
Нежась в теплой ванне его рук,
Дабы залечить мамину рану
И она смогла отдохнуть.
Заштормило его декольте, как зоб.
Демон вымазал сломанные
Перья их маслянистыми губами,
Залив расплавленное масло кожи
В английский декантер,
В котором отсекся последний звук
Любви от остального тела,
Точно кость из переспелой сливы
Отделилась из последней силы.
Прикусил их склеру с джемом,
Шутил, предлагал пойти к скверу,
Не меняя обличья.
Развесил шторами высушенные мощи,
Причитая, как бы они подошли
К колье из гробницы Пинеджема.
Как же он смеялся, когда видел мух.
Нервно ходил, давил ладонями воздух,
Говорил о моем величии громко.
Гул лунной материи
Со спящими витринами слипся.
Демон с образом матери слился,
Продолжал кривляться и веселиться.
Фруктовый салат замесил на крови,
Суя мне в руку дольку груши,
Но я заглушил буйного ребенка
Колокольней своей брови.
Мы одинаково одни, да и только.
Давай слушать пульс трамвая,
Собирать космическую пыль у рельс.
Нечто изнутри него зафыркало.
Демон понурился и метнул:
Entschuldigest.
Замерши, спросил: ты готов?
Я только за.
Подошел, улыбнулся
И выдохнул что-то зеленое мне в глаза,
Оно как-то всю теплоту мою выморгало.
Вправил перелом,
Как океан выпрямляет
Позвонки в лавине.
Оставил обещание
Заглядывать в окно
И мне сниться.
И вспорхнул,
Облизнув мои уши на прощание.
После него не чернели груши
И где-то смеялась лисица.