Посередине Бога

Ещё вчера кисти наших рук
Касались пещер,
Сегодня они касаются чёрных плит,
Завтра мы коснёмся Бога,
Чтобы Он вернул нас в палеолит.
Профессор, ручей вашего слога
Смыл наш конспект,
Что вы имеете в виду?
История — не про падение и рассвет,
Об одиночестве, которое видит в нас еду.
В этом плане космос и человек —
Единоутробные сёстры.
На этом всё, курите за зданием.
Увидимся в воскресенье.
В качестве домашнего задания
Прислушайтесь к тишине и её звеньям,
Представьте, что говорят звёзды.
Профессор взял домашние работы
И, совсем не читая,
Стал складывать бумажные самолёты,
Бросая их в узоры выдуманного Рая.
Вышла клубами дыма рука из двери,
Словно чёрные клобуки из степи.
Вошло лицо без человека,
Заместо глаз огранённый луч
И вместо ног каблуки.
Представился как сеунч
Не из этого века.
«Вас ждёт Межзвёздная Леонтофора.
Будете землянить детей.
На всё про всё у вас пару дней.»
И скрылся за мантией фотона.
Я держал в голове земные сказания.
Пламя ракеты, визжа, роняло полосы,
Будто юная дева расчёсывала
Утренние волосы, спеша на свидание.
И действительно, это был костёр,
В который бросили мечты прошлого.
Первобытной любовью умножено
Восхитительное естество.
Мы копьё не точили, а взор.
Я чую уже, как там молчат растения.
Жертва моя пусть будет возложена
К этим случайным каменьям.
Чудесная безвестностью Терра:
По прибытии в модуль я балансировал книги отрезками тела,
Оперся на стул,
На нём остывало тепло,
Но рядом не было никого.
Обойдя коридоры, комнаты и тоннели,
Разрыхля светом все тени,
Выкрутив каждый вентиль,
Меня облизнул нерв осознания.
Это громадный вентерь,
Брошенный в тёмные реки.
Но для чего им мои терзания?
Так далёк я от родимой тверди,
Даже если буду кричать веками,
Никто не отзовётся на вопли,
И я буду вечно бить плавниками
Нескончаемые сети.
На часах были срезаны стрелки:
Глухо стучали ножны без лезвия.
Одиночество кормит войну и поэзию
Равно с одной тарелки.
Напротив стояли,
Как воюющие государства,
Дни, месяцы и годы,
Вечные споры со мною ведя.
Один из них вышел, устав от гадства,
И вырвал из моего горла ком стиха,
Одевая буквы в губы,
Как дрожащее дитя.
Бесконечность поначалу ошеломляла,
По холодной зыбучей пустыне
Я безумствовал танцем дервишей
Без печалей, восторга.
Свобода при виде меня дрожала.
Я искал маленького Бога
В мире больших вещей.
Все звёзды были мною испиты.
Все границы попраны и разбиты,
И не существовало непройденной стези.
Всюду меня вело чёрное воинство.
Всё далеко и всё вблизи.
Но разве в этом свободном падении
Есть духовное таинство?
Это может быть просто глоток воды.
Я найду тебя, Тебризи,
И в наше молчание облачат планеты.
Я взял глазные камни
И бросил в таинственную глубь,
Чтоб слышать отзвук, как упали,
Расчертив мне путь
Траекторией касаний.
Спустя тысячу морганий
Я понял: нет побега с кораблей,
Под которыми нет морей.
Разве я прошу фонтан и райских дев?
По кораблю пошла вибрация.
Моё тело, страхом олиствев,
Угадывало ногами гравитацию.
Говорю я себе: не шуми.
Тише, тише.
Выходи же, Бог.
Каждый вздох — день рождения.
Темнота со мной молчит на идише.
Подбирается всё ближе
Совершенная материя.
Туманный свист
Бродил у основания круга,
Ловил детей,
Потерявшихся в щупальцах клока.
Я лёг на алюминиевый лист,
Прислонил к нему ухо,
И услышал рябь танцующих нитей,
Соединившихся в Бога.
Что ты такое, бездонное синее горло?
Душные вагоны кригслока
Или воздушные ангела копна?
По брусчатке космических волн
Монголятся тысячи слившихся конниц,
Отжираясь нашим глазным сеном.
Сфера дышит в меня, как в горн,
Выжигая остатки границ
Меж радиацией с телом.
Луна обжигала спину корабля,
Как Иуду Ге,
От этого луча никак не слезть.
Для чего я здесь и где?
Чей-то шёпот бросает меня по дуге.
Для чего сжимаешь надеждой
Мою трусливую ладонь?
Глазницы вымокли тишиной.
Впусти мой детский стон
В свои запретные пороги.
Позволь мне, сон,
В тебе укрыться
И разреветься посередине Бога.
По этой немоте
Утекали галактики,
Как умирающие индейцы,
Идущие по течению в каноэ.
В безликой красоте,
Сравнимой лишь со льдами Арктики,
Билось чёрное сердце,
Ни доброе, ни злое.
Бездыханная шея
На мерцающих нитях
Пространство обвивала.
Только ты, я и лунный свет в костях,
И космос, летящий колоколом.
Всевышняя мистерия
На мои ключицы перетекала
Холодным древесным соком.
Я держал в кулаке навигационную тетрадь,
Красными стрелками её ровняя ноги.
Чем дальше, тем больше хочется спать,
Расплетая память в потоке.
Так тяжело дышать.
Я вспомнил железную качель,
Запах одождённого юга.
Я открыл глаза, отощало, ко мне плыла
Мировая колыбель
И волнение новорождённого звука.
Ничего нельзя было услышать.
Эту пустоту едва передвинув,
Мелодия ещё и ещё каплями побежала.
Я опустил в розовую раковину лицо,
Её тихая вода меня прощала.
Как долго писалась эта картина?
Чьи руки были по локоть в акварели?
Никак не могла остыть алла прима,
Сколько душ при виде её сгорели?
Три линии сидели за низким столом,
Размером с мир,
Соединяясь прозрачным голосом,
Из этого голоса рождая мир.
Легла раненая, прячась за лепестками.
Я чуял жизнь, что увядала,
Как охотник возле дымного ружья,
Я шёл за жертвой жадно и упрямо,
Следы стирая кровавыми платками
Глаз, ведь ранен я.
Мой бедный Александр,
Как мне постичь твою красоту падения?
Всё также убиваем ради единения,
Бараньи рога чей-то украсят скафандр.
Пускай нас будут давить не слоны,
А испуганные нашим криком планеты,
И вечность мы выпьем из самых недр.
Не забывай, будущий Искандер,
Чьи стопы звёздами будут истоптанные,
Останутся прежними мечты
И слёзы, по ним пролитые.
Ожидая компьютерной генерации,
Триллионы звёзд молчат по рации.
Алюминиевые лепестки станции
В декабрьской грации
Повисли на космической ветви.
Побежал по обшивке скол зябко.
Зашейдеря в тенях дверные петли,
Я забрёл на балкон,
И что-то из меня было взято.
На бесцветном рассвете цепея,
Замёрзшие русские яблони
Поливала чёрной водою Цефея.
Космос — это божественная рана:
Не зашей дыра,
Осенняя листва,
Помада, не стираемая с лика,
Последняя улыбка перед самоубийством.
Зашипели краны в мёртвой гавани.
Надела моё кровавое бельё
Звёздная базилика.
Моя душа на чужие губы опустилась.
Над моей головой пылал факел.
За окном дьяволилась гряда.
Ангел, мой чудной ангел,
Сюда ли ты кладёшь уставшие крыла?
Шли дожди изнутри моего скафандра,
Ядовитые, цвета олеандра.
Я смотрел в окно,
А там ничего, только великая усталость,
Здесь некому даже причинить мне боль,
Не с кем преломить просфоры.
Какая-то неизвестная туманность
Подошла к окну, держа парасоль,
Села на стол,
Как на трон,
Сказав лишь одно,
Раздвинув лицевые метеоры:
Перестань плакать,
Сжимая на моём горле вену.
Губы её звёздных скоплений
Стали меня целовать,
Свое дыхание раскинув, как велум.
Был ли то сон, узор насмешливых теней,
Цветы, кои нельзя срывать.
Не уходи, я столько не успел сказать.
До этого я сам себе не был известен,
Но я коснулся чьих-то врат.
Я проснулся,
Меня разбудил аромат
Завтрашних песен.
Моя любовь, мне не хватает водорода,
Идёт процесс сжатия,
А мне бы просто обнять, сжать тебя,
Ведь с тобой, моя любовь,
Мне неважна погода,
Будь то дождь под окном
Или чёрные дыры, лезущие целоваться.
Я люблю твою тишину и наш общий стон,
И этот кухонный стол —
Наш дом, в котором я хочу остаться.
Одиночества угрюмый рекс
Приказал мне покончить с этим,
Хватит этих кривляний, пьес,
Пора самому разбудить детей смерти
Звонким прыжком в пустоту.
Я повис над отсеком модуля,
Как перчатка на пальцах
Женских рук,
Обрызганная духами молчания.
Всё застыло на своих местах.
Словно само ожидание
Отломило от меня
Кожу, вплетая в него жемчуг
Желания.
Стоя на корпусе и оглядывая
Преступную долину,
Я лишь желал отключить фал,
Как обрубают пуповину
Ребёнку, который уже остывал.
Я словно находился в остроге,
Гадая, где в нём начало.
Но в нём не предусмотрели
Ни стража, ни стен, ни двери.
Заключённый за прутьями,
И их нельзя потрогать,
Слышно лишь то, что ими вращало.
Отключив фал, я было направил живот
В углекислое туда.
Но увидел бумажный самолёт,
Расписанный почерком Бога.
«Надежда — назойливый, скучный гид,
Но без него не увидишь всего здания.
Присмотрись, кто на тебе сидит:
Великая тень или ничтожное сияние.»
Я нёс хрупкое чудо,
Как умирающего Моцарта в бреду,
Чудо треснутыми губами
Хрипело, смеялось, молило,
Вдруг взяв меня за шею моими руками:
Я тебя к моему царю отведу.
Меня разбудила старость.
Кашель вынудил отпереть окно.
Я в небе заметил странную дальность,
Соединение всего, что меня звало.
Я упал на стул, задыхаясь,
На нём остывало тепло.
Часы без стрелок, улыбаясь,
Смотрели мне в лицо.
Я написал этот стих,
Свернул в бумажный самолёт,
Метнул его, как кольцо сикх,
Вместе с собою вперёд.
Я летал,
И звёзды мне махали.
Я летал,
И ангелы со мной летали.