Помада и псалмы

Темнота тихонько пила крынку
Моих пенистых красных глаз.
Голую шею окуклила зима.
Половину лица зарыл в косынку.
Кувуклия вошла
Иерусалимской рукой
В русский рукав.
Что останется от нас ?
Лишь пара грассирующих фраз,
Пальметта, свирели ориентализма,
Ромбы на помятой постели,
Первобытный стон
Да письменный стол
Длиною в Россию.
Ее облик не остынет в сердцах,
Ее держат наши слова-колонны.
Влажное, алое шестикрылит в сугробах,
Вырезанное ножницами сна
Из матиссова картона.
Я несу этот сплав самого себя по канату,
Лиловый сарафан век скользит по дну,
Пока надо иду, но голос скис,
И я так устал в смятении, что не могу
Из связок выречь - падай.
Я все жду, когда у нас будет
Не Сретение, а рандеву.
Сараф мажет женной помадой
Эскиз спасения
На голубых губах остывших,
И весь мой голос вынырнул из тела,
Словно поцелуи бывших,
Которых мечта раздела.
Человек тот, кто детство сохранил
И не впустил в кулуары грез.
Офаним исколесил опухшие капилляры
Моих очей. Что ты видел ?
Ну же, не молчи,
Разграбь покой.
Мне не нужны империи к ноге,
Пронзи свой вой
Через мои псалмы,
Я всего-то хотел космос в кулаке
И красоты.
Раскат молний излазерил арии.
Мой черный язык в русский атом врос.
Армии на носочках идут
В бледном пеньюаре брони
И шепчут в замочные скважины:
Держись подальше от себя изгаженного.
Свят,Свят,Свят.
Держись подальше от грехов.
Свят,Свят,Свят.
Пришел Саваоф,
Положил белый монолит
На засов моей бедной груди,
Которая не болит,
Если состригли шипы с пульса.
Весь букет костей
Выдохнул в спрайты слов,
Чтобы
Окрасились тетради людей
И хоть один улыбнулся.