Не хочу быть богатым

Не хочу быть богатым (версия 2)

       Они меня позвали к своему костру.
       Я проходил мимо не раз, а они, уже которую неделю рубившие срубы под будущую избу, всё косились в мою сторону, видать, ожидали, что сам подойду поговорить, и не дотерпели, позвали. Собирались отобедать, передохнуть от тяжёлой неостановимой работы, так отчего не поговорить, и… позвали.
        Расселись возле костерка, призванного по летней поре не согревать, а только лишь воду для чая согреть, да комарьё отогнать от неподвижно отдыхающего народа. Оглянулись пару раз, иду ли к ним. А я пошёл. Заторопился через бывшее совхозное поле, на котором там-сям уже вытянувшись в мой рост стояли юные сосенки, а между ними этакой россыпью лежали золотые шкуренные стволы и уже поднялся, оформился сруб под будущее строение. На ходу видел, примеривал их какую-то заинтересованность: вот, мол, лешак… шатается мимо, а не подошёл ни разу, знакомец этакий.
        Было их трое. Двое братьев, рослых кряжистых мужиков, плечи которых расходились крыльями, а руки свешивались и ходили тяжёлыми шатунами ниже колен и могли всё. С ними молодой, попроще. Тоже мосластый, из родни видно, но ещё не заматеревший мужичок. Как выяснилось, для него и рубили дом.
        Братья, Алексеевичи, были знакомы мне по жизни, правда, сталкивались мы больше по необходимости. Молодого я даже не знал, как зовут, так, встречал на улицах без надобности – в одном селе живём.
       Дима (Дмитрий Алексеевич), опережая сам себя, загомонил, затрубил звучно: «Вот, ходишь-ино, мимо, не подходишь к нам. Это как же понимать? Загордился?» Слова дробно сыпались среди июньской тишины заросшего молодняком поля и, конечно, были зачином к разговору. Тут же метрах в двадцати поднимался зрелый настоящий лес, а через дорогу местное кладбище хранило своё всегда скорбное молчание. «Не скучно тебе одному по лесу бродить?- лёгкой скороговоркой сыпались подначивающие, пробующие на крепость характера слова. – В лесу живёшь, совсем-ино без людей заскучаешь. Вот и с нами поговорить не хочешь…»  «Да что ты, Митрий… Да я просто не хотел мешать. Со стороны приятно смотреть, так ладно вы работаете.» Ответил вежливо с бодростью в голосе, как и положено праздношатающемуся рядом с работящими. «Хотите, скажу? Соседи ваши вчера-позавчера тоже здесь принимались сруб зачинать, и мужики(!) целый день возились, ладились, а не сумели!! Вот же дожили мы до времён, когда в сорок-то лет иные мужики не умеют дом себе рубить. Да что там … баню, сараюшку малую!» Говорил я это тоже для зачина разговора, чтобы было вежливо, с похвалы им, да не по-пустому. К тому же меня серьёзно задело,  как это – деревенские жители и не сумели нижний венец под сруб для дома себе затеять… Очень к месту было, подходя к костру по приглашению, сказать доброе слово хватким братьям. Они то не первую весну пластались здесь снова и снова с деловым лесом, рубили из податливой весенней сосны дома то одному родичу, то другому, то на продажу нанимающему хозяину. Надо сказать, что у старшего из братьев, Николая Алексеевича, была сильно повреждена правая нога, и несмотря на это он этаким неторопливым медведем ходил и ворочал брёвна, покрикивал, если требовалось, на товарищей.
      «Ты Кузьмич, совсем-но здесь одичаешь,- поддержал Николай Митрия улыбкой. - Совсем-ино разучишься говорить. Как тогда здороваться будем? Что давно к дочке не заглядываешь?» Моя  взрослая уже замужняя дочь, только в прошлом годе вселилась в новую избу, которая оказалась по соседству с Николаем Алексеевичем. Которую, кстати, я помогал строить. Да что помогал… мы с ней и достроили выкупленный под крышей уже готовый остов бревенчатого дома. Муж её, вздорный мужичишка, только путался под ногами, собирался по его словам достраивать готовые стены ещё целые двадцать пять лет. Дескать, без спешки, обстоятельно, осваивая плотницкие мудрёности. Тилигент хренов! Мы с дочерью через препоны, что чинил на каждом шагу мнимый хозяин, завершили это строительство в два с половиной года. Люди строят и селятся быстрее, но у нас вышло, как вышло, и, главное дело, Николай всю эту невесёлую камедь наблюдал через забор воочию. Видел, как горбатили мы с дочерью, как суетился и откровенно мешал нам её муж. Видно, рассудил всё по-своему, и мы с ним стали добрые знакомые, следует подчеркнуть, не смотря на то, что мой зять и Николай были сородичи, коми, а мы с дочкой – вроде чужаки ему, русские. Уж это  от веку велось в наших местах, что коми своих привечали уже только за родство по корню, а пришлых рочей (русских) исконно недолюбливали и не стеснялись выказать это при каждом удобном и неудобном случае. Тут же традиционная симпатия сделала житейский зигзаг, и Алексеевичи, оба, приветливо забасили со мной, усаживаясь на обеденную минутку у костерка. На молодого не оглядывались. Ему и так делали большое одолжение: ему, несмышлёнышу, рубили  дом. А тот и сам помалкивал и почти не вставил за весь разговор ни словечка. Разлили горячий чай по кружкам. Разложили на ломти чёрного хлеба дольками нарезанное солёное сало. И захрустели, откусывая, луком. Меня к трапезе не пригласили. Ибо шёл от дома на их глазах, а значит, вполне мог и дома поесть,  голодными из дому в лес не ходят. 
      Как и полагалось говорить с обстоятельными людьми, вопрос с подковыкой не услышал, пропустил. Продолжил живописать комичную картину давешней бессмысленной возни возле брёвен вчерашних бестолковых мужиков. Те, как в басне дедушки Крылова, то так клали брёвна, то этак… Но после моего рассказа о неумехах Николай в другой раз напомнил о дочери. На отвлечённые темы даже при кратком отдыхе эти разглагольствовать не собирались, просто не умели в пустую время гробить. Пришлось ответить, как полагалось, коротко: «У дочери я всё, что надо сделал. Дочка вошла, уже в доме живёт. Сам её до високосного года поторопил с новосельем. И мне теперь к ней ходить не за чем - с зятем что ли ругаться?»
      Для Николая ответ был исчерпывающий, потому я сам, исполняя отведённую мне роль этакого развлекательного радио у костра, переменил тему, заговорил о горожанах, о Болотной площади (по телеку вчерась показывали беспорядки – надоели): «Болтают же, сами не знают чего. И вы заметили: революционеры-то все упитанные – неголодные. Хорошо одетые, не нам чета – упакованные. Ну и наши-то… не умеют рубить, так вы же покажете, как первые брёвна положено  разметить - научите. Нет? А эти, городские… Чего они спокойно жить не хотят? Чего им в их сытой городской жизни с продуктами из магазина, с тёплым туалетом, с водой из крана не хватает? Честные выборы им подавай. Да когда они, эти выборы, были честными? Всегда власть в свою пользу этими выборами народ дурачит. И что? Путин в этом виноват? Да до него врали и после него будут. Просто он в системе, в системе, которая без вранья не может. Если другте на смену Путину придут, что врать и обманывать перестанут? Да ещё пуще врать и воровать начнут. Потому и кричат, потому и рвутся к власти, ближе к общему пирогу тянутся, откусывать лучшие куски». Алексеевичи жевали, привычно и обстоятельно двигали челюстями и, скорее, подразумевая меня этаким пустым балабономом, смекали своё. Хотя и не хотели выглядеть неприлично, совсем уж за бортом… но разговор о горожанах не поддержали. Заговорили, когда немного перекусили, и я перешёл на земные темы.
      «Ты думаешь, у нас не воруют? Ага… - первым прожевал свой кусок Дмитрий. – За столами в сельсовете сидят (так по старой привычке всё ещё назвали администрацию села), ничего не делают, а какую-ведь зарплату получают, - закачал головой. - Глава села, сказывали,  шейсят тысяч в месяц! Мне здесь на срубах сколько надо корячиться, что бы столь-то заработать? А ему за то, что он ничего не делает, каждый месяц – шейсят тысяч… Ну ты возьми!..»
      «Но нас же с тобой, надо уметь морочить», - определился и я в теме.
      «Вот он сидит, делает вид, что руководит, - захлестнуло негодование мужика. - Да ещё сколько возле него разных бездельников бумаги пишут. Это можно, это нельзя… Чтобы дом построить, сколько бумаг надо собрать? Тыщу – не меньше!.. У них… в сельсовете! А ещё сколько заплатить за то, что эти бумаги сделают? Чтобы нужную подпись поставить, разрешение-там получить, десять бумажек… в разных местах надо ходить собирать. В район надо ехать! И за всё плати…» На Диму напала охота пожаловаться, покритиковать с понимающим человеком чёртову власть. Всё-таки однообразная тяжёлая работа с брёвнами не могла целиком поглотить душу мужика. Руки ведь делали своё, а в голове ворочались мысли, вопросы, несогласия. И хоть кому-то покажется, что очень уж приземлёнными были эти мысли, но они были! И не такими, как на Болтной площади среди праздно бунтующей толпы. Здесь у рабочего человека шёл чёткий обстоятельный мыслительный процесс. Николай на правах старшего брата пока отмалчивался и только посверкивал глазом. Видел, с кем говорят, и вроде не хотел размениваться, но и ему тоже хотелось, пусть и забавы для, проверить кое-какие свои думки.

        Мысли, думы… какие они могут быть у деревенского мужика, который прежде вполсилы не работал, дурачился в совхозе (коллективном хозяйстве) и которому теперь выпало чертомелить, ломить в полную силу, чтобы прокормиться. А ведь и хотелось попробовать зажить добротно, богато, так, как никогда не жил, как не пригрезилось бы жить его уже умершим родителям в колхозе. Там, было, не разгонишься не заработаешь. И вроде ограничений для того, чтобы разбогатеть не стало. Наоборот, по телику смущают призывами взять кредит да и развернуть, наконец, свой малый бизнес. Где-то работой, где-то и приворовывая, как это делает теперь почти что каждый начинающий своё дело… но развернуться и позабыть про вечную нехватку хрустов в кармане. Жену одеть, как ей хочется… Вон, как жена местного олигарха, бывшая медсестра из сельской психбольницы, крутиться с большими сумками накупленного в собственном магазине. Заглядывает в тощие кошёлки тут же выходящих односельчанок… Купить хорошую дорогую машину. Иномарку! Чтоб соседи от зависти лопнули. Купить новый трактор. Свой-то, полученный при развале совхоза в счёт за года невыплаченной зарплаты, дособранный из подержанной ходовой и бэушного двигателя, требует, зараза, много запчастей. Почти весь заработок-калым на дорогущие железки для ремонта уходит. Купить!!! Эх! Честно-то и не понятно самому себе, как много ещё можно будет и хочется купить, разбогатев.
      «Вы же мужики! Работящее вас мало кого и знаю, - покатился я, как будто черти толкнули. – У нас по селу одна торговля, едрёна вошь. И молодежь всё уезжает на вахту. Где-то на стороне вот так работать и без родных жены, детей, родителей стареньких жить? Я много думал… мне интересно: может, можно у нас в селе какое-то своё дело открыть? Ведь головы-то умные, руки золотые и жить бы дома лучше, чем на вахты, эти долбанные, без конца уезжать. Вот, к слову,  неужели у вас никакой своей прикидки-задумки, чтобы своё дело в родном селе завести, наладить его да и жить богато нет? Совсем нет?»
        Право слово не ожидал. У меня ещё рот не закрылся хитрую подначку дорисовать, а в ответ сразу загремело! Да ещё гневным хором: «Да ты что?! Налогами задавят! Сразу!!!»  И было в этом резком выкрике что-то давно много раз продуманное и изранившее души.
     «Дима же только что говорил, сколько бумажек надо, чтобы дело открыть, зарегистрировать. И потом… - забасил на сей раз Николай, - новой техники не купить, милльоны надо, а на стареньком тракторе много ли заробишь? Трелюй, из леса не выходи - всё на запчасти уйдёт, на налоги…»
      «Ты думаешь, которые за столами сидят, помогать будут? – всё больше загораясь явной в жизни несправедливостью, замахал пустой ложкой Николай. – Да они там сидят и выдумывают, какие ещё новые налоги придумать, чтобы с меня, работника, взять. Нет! Они оформиться помогут и отчитаются, что новые фермеры-да у них появились, ну ино или частные лесозаготовители, но потом… Каждый год отчёт, много-много бумаг, пиши! А они к тебе с проверками будут ездить, за что штрафовать находить. Знаешь, сколько их много, разных ё…ных контролёров? И каждый на здоровущем окладе. И каждому кроме проверять, да придираться, да взятку с тебя тянуть больше ничего и делать не надо. Не требуется!  А земля у нас – суглинок, как это по-научному-ино, неплодородная, рискованная. Совхоз у нас по растениеводству всегда планово убыточным был. У него и прибыли не требовали: на такой земле прибыли никогда не получишь. А если и вырастишь, к примеру, добрую капусту, то кто, скажи ты мне, её будет на поле от наших же деревенских голодранцев охранять? Милиция? Ой, не смеши меня!.. Что сам я из-за этой капусты со всем селом драться стану? И ведь куда ты её, ту самую выросшую, например, капусту, продашь, чтобы год работы на поле окупить? Районный сельхозотдел поможет оптовика найти? Да там же сидит начальником бездельник и совсем не работой занимается, а только баб, конторских, топчет, да отчёты наверх, красивые, пишет. На хрен ему твоя капуста, чтоб она век не родилась и уже  семенами сгнила… Или там картошка, или… Да что тебе говорить? Ты же сам около них крутился, сам всё видел. Как были они при социализме паразиты и бездельники,  так теперь ещё хуже стали…»
       «Ну ты это про растениеводство говоришь…- пробовал его запутать и успокоить, и всё-таки заставить ответить на мой вопрос. - Да, жалко, сколько пашни пропало, уже, смотри, и лесом заросло. Вон рядом сосенки растут. Никто и не сажал, а пашни уже нет. Уже по осени я здесь грибы собираю, а совхоз ещё в последний свой год овёс сеял». Что было возразить самым заинтересованным в нашем селе землеробам? Они, оба механизаторы, уже и при совхозе-то разбаловались, химичили на закреплённой за ними, каждым, совхозной технике, на даровой государственной соляре. В рабочее время норовили покалымить на стороне, себе, что надо, привезти. И тогда, если вырастала  чудом та же капуста на совхозном поле, то их совсем не затрагивало, что её и с поля-то целиком никогда не собрали. Что часто оставалась она, ядрёная крутобокая, под заморозки прямо на поле ни себе, ни зайцам в снежной слякоти тухнуть. Система приучала быть рвачами, не хозяевами – наёмниками на родимом поле. Вот теперь, казалось бы, в лице родителей и природа все им дала: и здоровье, и силу, и сметливую голову, и руки работящие… А хозяевами стать? Нет! Разве что в пределах личного деревенского двора…
     «Про поля я всё понял, - тормошил я засидевшихся за чаем работников, - но ведь можно коров завести. Молоко! Мясо! Травы кругом, сколько хочешь. Завались! И растёт сама каждый год...»
      «Что ты нам Ваньку валяешь? – Николай прямо обиделся и словно про чай позабыл (и про работу). – Ты же, бывший газетчик, знаешь, как ушедший из совхоза главный инженер несколько лет свою ферму-откормочник держал. По новой скандинавской технологии! Ему, как первому фермеру, хорошую технику из совхоза по цене металлолома продали, почестному подарили.  Целую заброшенную деревню ему отдали. Он и топливо наравне с совхозом по льготной цене брал, и нелегальную рабочую силу из алкашей, скрываясь от налоговой, использовал, и связи с оптовиками у него были… Где он теперь?.. Вместо нескольких десятков откормочных бычков всего четыре дойных коровы на своём хуторе оставил и молоко от них по селу по домам развозит… Это что? Называется: разбогател на животноводстве?»
     «Ну, мужики! Нельзя же так, - гнул я из последних сил, уже опасаясь опасного задора собеседников. Вот так присядешь поговорить, а они ещё накостыляют почём зря, и ведь правы будут – не береди душу.
     «Всё-таки я уже пенсионер. Вот Николай Алексеевич – тоже на свою пенсию прожить может, а ты то, Дима? Ведь ты же на своём ДТ каждую зиму чей-то лес трелюешь? Что? Нельзя отложить, да кредит взять, да, как тот же Заза-закупщик начать лесом торговать. Технику в аренду… Мужиков, что в леспромхозе, давно закрытом, работали, нанять – работу им дать… Почему всякие зазы из Армении у нас деньги делать могут, а вы – нет?»
     «Что с тобой говорить?»- братья поднялись и, повернувшись ко мне спинами, засобирались с пожитками. Оставшиеся краюхи с салом заворачивали в газету. Допивали из кружек поостывший чай. На меня не оборачивались.