Всё лучшее, что произойдёт со мной...

Всё лучшее, что произойдёт со мной только за закрытыми веками,
Буду чтить как память, засаленную, заезженную,
Как плёнка зажёванная, трости чтутся калеками
И духовиками, заделывающими в ржавых трубах трещины.

Не впечатлившиеся нытьём и катанью ноктюрнов,
Не мечтающие о палящем назойливом солнце и лете,
В вечной зиме застрявшие, я с вами, гуляю по краям бордюров,
Я — величайший канатоходец на всём белом свете.

Обо что вы готовы лбом биться без ссадин сомнений
Каждый вечер в углу красном, в обломках брошенных фраз?
Я не хочу ни единой клятве, как слову священному, верить,
Глядя вверх через призму завязанных глаз.

Не смогла бы принять! Ни за что не поверила б,
Что мысль будет виться навязчивой мухой одна,
Словно жук в изъеденом почвенной сыростью черепе,
— Запомнить! Запомнить мимолётную нежность в его зрачках...

А с неба падшими ангелами спускается пепел...
Под ногами все тот же бетонный бордюр,
Пусть держу равновесие, всё же колеблюсь,
Шатаюсь пьяницей и глиссандо сырых увертюр.

Что мне до хмурых зелёных ламп и лиц серьёзных,
Спутников и кораблей, кочующих от планет к планетам...
Я готова поклясться — в нем самые яркие звёзды,
Неназванные и незамеченные учёными и советами...

В нем исчерканы строки словами рогатым трамваем,
Меж провода курсов — чернил пунцовые сгустки;
Он касается сердца, плоть мою не вскрывая,
И это изящнейшее в мире искусство...

А что же вам, прячущим под подолом пошлый вздох,
Не достаточно ли одной веры в Бога?
Был бы Бог милосерден, был бы милостив Бог,
Не сидели бы люди, как черви, в окопах.

Ярославной и Евдокией буду, без конца терзаемая плачами,
Лягу навзничь с одним только именем на пересохших губах...
В этом городе память, как единственная в мире зрячая,
Будет преследовать длинным ликом в Образах и образАх.

И мне не утаиться от неё, вновь я добыча, дичь и сыть.
Разлившись соловьём по чуть сникающему стану,
Отбросив груз надежд пустых свободным быть,
И, трепеща, довериться — упасть. С колен я боле никогда не встану.

Я это знаю! Рог благородный, застрявший в старост, и ветвях и кронах,
Что украшение леса, но олений труп его же уродство,
И жертва, и дар — на кожанной книгой раскрытых ладонях
Сердце в кровавых ошмётках корчится, но во имя его всё же бьётся
И стонет.