Джон Бёрнсайд. Честная охота

Из потока на пути будет пить,
и потому вознесёт главу.
Псалом 109


Что мы искали в роговых пергаментных
лесных тенях за нашим домом,
я так и не узнал.

То бег, а то блаженство,
мускус и ужас прячутся
за капельками воска и елея,

но то и дело зверь был вроде рядом,
мелькал среди деревьев,
высовывался из ручья,

чтобы разглядеть нас,
загрубевших на ветру,
услышать ломкость утренних нечётких голосов.

Мы шли по запаху в ячменные поля,
в лощины, забирались в рощу
с серпами и секирами,

но там сияла лишь неспелая луна
и далеко в лугах единственное поле,
где только травы, травы, и в траве

лежало что-то,
воняя тёплой кровью и пыльцой,
пока не убежало.

И всё же мы шли дальше; если кто-то
заболевал и умирал, другой
вставал на смену в маленький отряд:

юристы, кузнецы и садоводы,
заблудшие в тумане мясники,
оравшие вслед стае,

и все — друзья отца; хотя, конечно,
в такой стране друзей у мёртвых больше,
чем у живых.

Таких, как мы, увидишь зимним утром:
нелепо-неуклюжие, окутаны
голубизной порохового дыма,

крались в тенях в любое время года:
сокольник, крысолов, погонщик, охотник на оленя;
подслеповатые, пугались собственных собак,

и пусть я иногда не видел смысла, но всегда
являлся первым, с ружьём отца и старыми привычками,
терявшийся в поношенной шинели,

последний среди равных — мухолов,
болван, мечтатель, не товарищ никому,
один в хаосе знаков.

*

Однажды водоём замёрз. По льду
я доскользил до середины глянуть вниз
сквозь лабиринт водорослей и жабр

туда, где бог, знакомый по страницам книг
— благоуханнее сосны, но каменный в гробнице —
лежал и проклинал глядящих знанием.

Лёд был прозрачен, как стекло; присев,
я предложил ему забрать меня из мира
без отражений: яркой вспышкой ярости,

ни трещин, ни внезапного падения
в мороз, и ничего не разглядеть,
и вспомнить нечего.

Я ждал недолго; тут пришли другие
позвать меня обратно: собаки, шум
и беспокойство, лица стариков

в тумане зимнего дыхания
меня корили именем отца
и именем его отца.

Все двинулись; я отошёл в сторонку
и ускользнул на полпути сквозь белый день,
не столь желанный или незамеченный,

нехоженой тропой через поля, через дворы
гниющих шин и чахлых кочанов,
и чужаки в комбезах или фартуках

вставали посмотреть, когда я проходил:
никто не помахал, и ни одна собака
не вышла проводить меня.

Чужбина: то сугробы, то песок,
то тени тисовых стволов
и листьев падуба,

у изгородей совы преследуют жуков,
дым вдалеке, дороги по низинам,
и мимо колокольчики звенят.

Я шёл часами, но когда дошёл до места,
которое, казалось, видел в миг затишья,
вокруг стоял всё тот же светлый день:

так, ерунда, размытая грунтовка,
овцы в лесу, и ощущение,
что погребён в развалинах, во мху,

но что-то пряталось в тени деревьев,
как на картинке в детской книжке,
где призрачную сущность выдал дым,

и тень мелькает сквозь просвет в тумане
не различаема, неразличима: рот,
затем глаза, затем и вовсе ничего.

Он ненадолго задержался; а затем,
словно желая поиграть, сместился в чащу,
среди деревьев прячась — я за ним.

Петляя между остролистных клёнов,
он вроде бы бежал, но не спеша,
давая мне угнаться за собой,

а если я вставал перевести дыхание,
он тоже тормозил, как будто
хотел, чтобы я следовал за ним.

Я знал, он там, хотя не видел чётко:
то бурыми оттенками косули,
то серебристым светом куропатки

он двигался вдали, мерцал
в прощальном свете года, я за ним
тащил тяжёлоё ружьё,

тащился много долгих миль
через луга, ступал по инею,
прислушивался к запаху

и доверял инстинкту, в кои веки
уверенный в себе,
хозяин тела с разумом охотника,

и выйдя наконец-то на поляну
среди замёрзших трав, в полосках света,
я точно знал, что делать мужику,

направленному смертью и красой
на небом освящённое убийство,
на снисхождение к немой мольбе животного

о тьме и крови,
о жизни
после жизни.

Взял пулю, аккуратно зарядил,
прицелился
практически с любовью,

хотя любовь
знал только понаслышке,
по вечному упрямому отсутствию.

Ни звука, ни движения; весь мир
застыл, и в нём остались только мы
вдвоём,

я взял прицел,
и зверь остановился,
не зная, чего ждать, но не боясь;

олень, подумал я; смотрю — лиса,
и, думая, что знаю точно,
спустил курок.

*

Для траура годился век старинный:
для языкастых женщин
в истёртых пледах,

карабкавшихся на холмы собрать
омытые дождями кости тех,
кого теряли в зимние морозы;

и для мужчин в расцвете сил,
со слабым зрением, которым ночью снилась
медлительная белизна реки,

где каждый год, порой не раз,
топилась девушка, доверив сердце
воображаемому парню.

Когда сгустился дым пороховой,
я вспомнил о текучем крае —
ходил туда ребёнком по субботам,

отец мой спал в своей церковной ризе,
цыплята ковыляли взад-вперёд
у двери кухни:

затишье в доме, пустота на крыше,
как будто кто-то жизнь пустил
на летний ветер.

Я шёл в воскресном платье и ботинках
к мерцанию и плеску колюшек,
пронзающих свечение,

искал то, что никак не мог назвать,
голубизну улыбки, странное
блаженство обречённых, уходящих под воду;

всё это я спешил увидеть,
стремясь через пространство
туда, где зверь спустился,

но добираясь и с тревогой стоя
в застывшем воздухе, со вкусом дыма на губах
и сердцем скованным, как дрозд, в колодце горла,

всё, что я находил — чернильную траву,
пятно тумана после оттепели
и мускусную ленточку,

ведущую к деревьям
и дальше: и ни тела, ни тепла,
ни будущего, ничего достойного,

лишь ночь, внезапная, как тяжесть на плечах,
накатывающая волнами; и всё,
что я мог видеть — собственные руки.

*

Убьёшь кого-то — сам таким же станешь,
во всяком случае, так шепчутся мальчишки,
давя в пыли жука

или комарика, и чувствуя,
как кровь их проникает
в волокна пальцев;

мне самому-то это
казалось суеверием:
желанием, чтоб дух переходил

из тела в тело,
словно теплота
или дыхание,

заложенным в крови стремлением к родству,
способным противостоять влиянию
ненастья и случайности;

но там, в лесу, той ночью, окопавшись
и дожидаясь дня, я чувствовал внутри
неведомую раньше тяжесть,

так пригибавшую, что я,
казалось, прилипал к земле,
и отнятая мною жизнь

мне становилась новой кожей.
Я умер бы, когда бы слабое тепло
меня, незримого, не удержало

столь тёмной ночью, что рассвет
казался чудом:
деревья вырастали из мороза,

снежинка, вот ещё одна, затем
все сразу; я, не спавший, вдруг проснулся
и начал двигаться.

Не знаю, далеко ли я зашёл,
но всё казалось незнакомым:
— лес, дорога,

которую я отыскал в тот день,
когда от холода и голода кружилась голова,
а я спешил через дворы и брошенные пашни,

не встретив ничего живого,
насколько мог смотреть; лишь белизна
небес, как изумлённый взгляд,

гнала меня от поля через поле,
к канаве от канавы, от стены
к разрушенной стене.

Я брёл так день за днём. Дорога шла
в елях и соснах, отклонялась в сторону
деревни, примостившейся в холмах,

внезапно показавшихся знакомыми:
огни, дымок из труб, и церковь,
заставившая вспомнить что-то прежде,

чем догадался. Мертвецы мои там ждали
среди наклонных глыб; и рыночную площадь,
и шпиль я вроде знал, но всё

казалось странным, даже дом, к которому
я подошёл, в конце проулка, проходящего
у скотобойни, ведущего через ручей

к не стриженому ряду кипарисов,
где не было соседей,
только призраки, столь хрупкие,

что я едва их узнавал по звуку,
с которым ветер
терзает ставни.

*

Теперь никто
здесь не живёт,
лишь вороны и пчёлы,

и каждый шорох,
и каждый сдвиг
уже событие,

кусок истории
в пустой грязи
и проводах.

Но то и дело
я оборачиваюсь
в падающей тени

и мельком вижу
что-то
за спиной,

неслышное, не видное,
но ощущаемое,
как отдалённое

шуршание ячменных зёрен,
мне некогда подумать и сказать,
что этого там не было.

Охотники проходят на рассвете, с любопытством
глядят на мою дверь, но некому увидеть,
как они прячутся в туман

и исчезают. Нынче здесь
никто не обитает, даже я,
и всё же дом мой — паутина снов

и призраков, жилище
живого зверя, за которым шёл я
по лесу: запертый в моих костях,

зовущий к жизни, которой жил
среди зелёных сосен в белизне снегов,
где я охочусь, даже по сей день,

и слышу этот крик,
и поворачиваю голову
услышать эхо.

2024 (перевод)

*
John Burnside. The Fair Chase

De torrente in via bibet;
propterea exaltabit caput
Psalm 109


What we were after there, in the horn and vellum
shadows of the wood behind our house,
I never knew.

At times, it felt like bliss, at times
a run of musk and terror, gone to ground
in broken wisps of ceresin and chrism,

but now and then, the beast was almost there,
glimpsed through the trees,
or lifting its head from a stream

to make us out:
a coarseness on the wind
and brittle voices sifted from the morning.

We tracked the scent through barley fields and hollows,
we followed it into the spinney
with billhooks and sickles,

but nothing was ever there, save the codling moon
and, far in the meadows,
the one field of nothing but grasses

where something had lain,
in a fetor of blood-warmth and pollen,
before it moved on.

Still, we continued;
when one man sickened and died,
another would take his place in the wandering column,

blacksmiths and lawyers, orchardmen,
butchers in waiting,
lost in the fog, or hallooing after the pack,

and all of them friends of my father’s; though, needless to say,
in a country like this, the dead have more friends
than the living.

We were the men you saw
on a winter’s morning:
cumbersome bodies, shrouded in gunsmoke and cyan,

we went out every day, in every season,
falconers, rat catchers, deerstalkers, whippers-in,
plucking at shadows, purblind, afraid of our dogs,

and if, on occasion, I never quite saw the point,
I was always the first to arrive, with my father’s gun,
bound to the old ways, lost in a hand-me-down greatcoat

and last among equals — flycatcher, dreamer, dolt,
companion to no one,
alone in a havoc of signs.

*

One year, the reservoir froze.
I walked out to the centre of the ice
and gazed down through a maze of gills and weed

to where a god I’d read about in books
— sweeter than pine, but stone-hard in his tomb —
lay waiting for a gaze to curse with knowledge.

The ice was clear as glass: I hunkered in
and dared him, from that unreflecting world,
to pull me through, in one bright flash of rage,

no crack, no sudden drop into the cold,
nothing to witness,
nothing to remember.

Minutes I waited; then the others came
and called me back, the dogs a swarm of noise
and worry, old men’s

faces in a mist of their own breath
ashamed for my father’s sake
and his father before him.

We carried on; I walked off to one side,
and halfway through the white of afternoon,
I slipped away, unwanted, or unnoticed,

taking a road less-travelled through fields and yards
of stunted brassicas and rotting tyres,
strangers in coveralls or leather aprons

stopping to watch as I passed: no hand raised in greeting,
no dog come out
to see me on my way.

That was a foreign country: snowdrifts, then sand,
blotted and kissed with yew-drupes
and windfall holly,

spotted owls hunting for beetles along the hedge,
smoke in the distance, nether roads,
passing bells.

I walked for hours, yet it was light as noon
when I came to a place I thought I had seen before
through a lull in the weather:

nothing to speak of,
a dirt track and sheep in the woods,
and that sense of a burial, under the moss and ruin,

but something was present a few steps into the treeline,
one of those creatures you find in a children’s album,
a phantom thing, betrayed by smoke or rain,

or glimpsed through a gap in the fog, not quite discerned,
not quite discernible: a mouth, then eyes,
then nothing.

It lingered a while;
and then, as if it wanted me to play,
it shifted away through the trees — and I followed after.

Crashing through cover, ducking through sumac and maple
it leapt and ran, though never so fast or so far
that I couldn’t keep pace

and when I paused for breath, it also paused
and stayed,
as if it wanted me to follow.

I never saw it clear, but it was there:
sometimes the brown of a roe-deer, sometimes
silver, like a flight of ptarmigan,

it shifted and flickered away
in the year’s last light
and I came after, with my heavy gun,

trudging for miles
through meadows laced with rime,
working by scent

and instinct, finally
true to myself,
with the body and mind of a hunter

and, by the time I stepped into a glade
candy-striped with light and frosted grass,
I knew exactly what a man should do

in my position — lucky, singled out
by death and beauty for the blessed kill,
assenting to the creature’s dumb assent

to blood and darkness
and the life
beyond.

I took a bullet,
loaded it with care
and aimed with an intent that felt like love,

though I only knew love
by hearsay
and stubborn lack.

No sound, no movement; all the world was still
and not a creature in it
but ourselves,

me taking aim
and the animal stopped in its tracks,
waiting to see what would happen, unafraid,

a deer, I thought, and then I saw a fox,
and thinking I knew what it was
I pulled the trigger.

*

The old days were better for mourning;
better for tongue-tacked women
in ruined plaid

climbing a hillside
to gather the rainwashed bones
of what they had lost, that winter, to the cold,

and men in the prime of their lives,
with dwindled sight,
dreaming all night of that slow white out by the river

where, once or twice a year,
a girl would drown,
pledging her heart to a boy she had mostly imagined.

I remembered the flow country, then,
as the gunsmoke darkened:
I’d go there as a child on Sabbath days,

my father asleep in his church clothes, a fret of chickens
wandering back and forth
at the kitchen door,

a lull in the house and that emptiness high in the roof
as if someone had frittered away
in a summer wind.

I’d go out in my Sunday clothes and shoes
to the shimmer and dart
of sticklebacks threading the light

and search for something I could never name,
the blue of a smile, or the curious
pleasure of the doomed, as they go under;

and that was what I hurried out to see,
crossing the space
to where the beast went down

but all I could find when I got there, standing dismayed
in the stopped air of afternoon, with smoke on my lips
and my heart like a fettered thrush in the well of my throat,

all I could find was an inkwash of blear in the grass
like the fogged stain after a thaw,
and a ribbon of musk

threading away to the trees
and the distance beyond:
no body, no warmth, no aftermath, nothing to prize,

and the night coming down all at once,
like a weight at my shoulders,
settling in waves, till all I could see was my hands.

*

Everyone becomes
the thing he kills
— or so the children whisper, when they crush

a beetle or a cranefly in the dust,
feeling the snuff of it bleed
through the grain of their fingers;

I’d always thought of that
as superstition:
a wishful thinking, how the spirit moves

from one shape to the next
like breath,
or warmth,

infinite kinship, laid down in the blood
against the sway
of accident and weather;

yet out in the woods that night, as I dug myself in
to wait for the day, I felt it in my gut,
a gravity I’d never known before

dragging me down
so it seemed I would cleave to the earth,
the life I had taken

snug as a second skin.
I should have died, if not for that faint warmth
that held me there, unseeing, in a night

so utter, dawn
was like a miracle:
the trees emerging, piecemeal, from the cold,

a snowflake here, then there, then everything
arriving all at once, as I awoke
and, never having slept, began to walk.

I didn’t know how far I was from home,
but nothing looked familiar
— not the woods

and not the road I found that afternoon,
dizzy from cold and hunger, hurrying on
through empty yards and desolate plantation,

nothing alive
as far as the eye could see,
only the white of the sky, like a wondering gaze

pursuing me from one field to the next,
from ditch to ditch,
from wall to broken wall.

I walked like that for days. The road led on
through spruce and lodgepole pine, then dipped away
to where a village lay, warmed in a crook

of hills that seemed familiar, suddenly:
a spill of lights and woodsmoke and a kirk
that made me think of something in a book

before I made it out. My dead were there
among the tilted stones;
I knew the market cross; I knew the spire;

but everything was strange, even the house
I came to at the far end of the lane
that passed the abattoir then crossed the brook

and finished at the unclipped cypress hedge
where no one lived next door,
though there were ghosts,

so frail, I only knew them by the sound
the wind made
when it worried at the shutters.

*

Nobody lives
here now, it’s only
crows and bees

and every shift
and slant
is an event

historic
in its void
of mud and wire.

Yet now and again
I have turned
in a falling shadow

and caught a glimpse
of something
at my back,

not heard, or seen,
but felt,
the way some distant

shiver in the barley registers,
before I can think to say
it was never there.

The hunters pass at daybreak, casting
curious looks at my door, but no one is here
to see, as they enter the mist

and disappear.
Nobody lives here now, not even me,
and yet the house is mine — a net of dreams

and phantoms
and that living animal
I followed through the woods: locked in my bones

and calling for the life it must have had
far in the green of the pines, and the white of the snow,
where I am hunting, hunting even now,

hearing that cry
and turning my head,
for an echo.

*
[from Black Cat Bone, 2011]