Февраль

13. ФЕВРАЛЬ

Навьюжило снегу-то, намело-то!
Люто мне нравится эта работа -
махать лопатой
в телогреечке мешковатой.

Тридцать метров на девяносто.
Ясно и просто -
въезд, "аллея" в саду и тропки
от дома до бани и до подсобки.

Руки и плечи чувствуют силу,
словно копают врагу могилу,
гнется спина, как будто ничейна,
а в кухоньке ждет самовар глинтвейна.

«Шире, размашистей, резче, чаще!» -
хлестко командует настоящий
этого мира колонизатор -
сердце, мой маленький император.


14. РОЖДЕНИЕ ИЗГОЯ

Разбираем диктант:
«Молодцы, ребята!
Небольших помарочек многовато,
но в целом неплохо, Лукин, Петров,
и, конечно, Юдищев имеют талант
реда́кторов – или, кстати,
редакторо́в?..
Юдин расстроил меня один.
Встань-ка!" Ну что, дельфин,
готов к расплате?

«Это курица лапой скребла
или твоя работа?
Не пойму я что-то -
ты у бабки своей подглядывал это,
которая стены с упорством вола
измазывает, выйдя из туалета?»
И как шпагой в сердце укол:
«Матери показать бы твои письмена,
да она все время в стельку пьяна,
садись, кол!»

У Юдина полные слез глаза,
сдерживается из последних сил,
чувствую, что слезная железа
и меня готова предать,
но сохраняю лицо Фантомаса,
а он губу прикусил и как взвыл!
Выбежал вон из класса.
Да уж, это было жестоко...
«Равшана – пять!
Останься после урока.»


15. АЗБУКА

«А», как будто бы мой дом,
«Б», как чайник в нем,
«В», как крендель из печи,
«Г», как кочерга,
«Д» – окошко, две свечи,
«Е» – метель, пурга.
Ё-моё, а на полу
Жук-жучок поет хвалу
Зною, зимнему теплу,
И упав на спинку
Йогом бьет лезгинку.

«К» – крючок с твоим пальто,
«Л» – твой шарф; гнездо
«М» – ушанка, талый снег
На ее шнурках,
Обувь, словно оберег,
При печи впотьмах.
«Р» – Равшана, это ты,
Серп Луны из черноты
Тщетной жизни, маеты
Умника в России -
Фея амнезии.

«Х» – песочные часы,
Циферблат осы.
Чаша с дырочкой к чертям,
Шансов нет, крадет
Щедрость наших тел по дням
(Ъ) эта, эта вот.
«Ы-ы-ы» – повою на Луну.
(Ь) встань-ка на́ голову. Ну!
Эва! Дай же запахну
Юбку, юбку... Боже!
Я могу так тоже!


16. WHITE WIDOW

Колдовское печенье,
приворотное зелье,
теченье
времени - в омут.
С той бы на новоселье
в этот мой домик,
который спелёнут
стужей,
въехать - на подоконник
посадил бы и целовал,
неуклюжий.
К окну, к окну!
Скорей
за ручку, впуская шквал
всех февралей
без нее - и ко дну
от этого колдовства.
Как вздохнуть?
Нет, нимало
она не ждала, ничуть -
сразу стала
белая вдова.


17. ПИСТОЛЕТ

В одиночестве или на склоне лет
хорошо иметь пистолет,
чтобы он тянул карман у халата,
как последний довод,
и просился овод
до адресата.

Мой ТТ приложен к виску плашмя.
Холодком все мысли ошеломя,
он дает свободу -
нет желанья ломиться в двери
на минуту по крайней мере
всякому сброду.

«Растянуть бы до вечности этот миг!» -
все испортил болтливый и злой двойник.
«Ах, обманщик! -
хохочу, как ужаленный. – Право,
кто же из нас для кого оправа?"
А пушку в карманчик.


18. ДОМОВОЙ

В гроу-руме вентилятор,
старый мощный агрегат,
там над нами,
сам не свой
как захлопал вдруг дверями,
загудел своей трубой,
словно римский триумфатор,
всех зовущий на парад,
и топочет бегемотом,
будто пьяный в знак протеста.
Шепчет мне Равшана: «Ой!
Страшно! Кто там?»
«Гений места.
А по-русски домовой».

«Это джинн! Уйду! Он злится!» -
словно бы в немом кино
заметалась, как синица,
залетевшая в окно,
между стен
и входов между,
между мебели, схватив
с вешалки свою одежду
«Он блажен,
хоть и ретив,
ты с ним можешь подружиться.»
«Как?!» – с пальто в руках стоит
несравненная тупица.
«Ты ведь знаешь алфавит!»

«Вот листок, садись - заданье!
Ты напишешь заклинанье,
заговор его души,
мы листок -
да за косяк!
Шесть волшебных строк...
Итак,
ясно всё пиши:
«Я люблю Вас, хоть и строги
Вы со мной,
упаду под Ваши ноги
пеленой
с Ваших глаз, с Ваших глаз -
я для Вас!»

«Подпиши внизу, сердечко
нарисуй,
к двери подойди, где печка,
отыщи письму местечко,
в щелку суй!»
Сразу встала, сразу к двери,
к косяку!
Что же, каждому по вере!
Я к щитку
руку протянул с улыбкой
у Равшаны за спиной,
щелкнул гроу-румной пипкой:
«Он не злой -
ты его заворожила, ангел мой!»


19. РАННИЙ ГОСТЬ

Спозаранку
занялся бегом,
сделал по саду круг,
три раза поднял болванку,
как штангу болваны, -
подтянул осанку,
растираю снегом
розовое мясцо,
охлопываю барабаны -
ягодицу, плечо, берцо...
И тут в ворота
начинает вдруг
ломиться кто-то.
Через щелку в калитке,
подобно улитке,
высовываю лицо,
прикрывая срам, -
отец Равшаны!
Говорю: «Салам...»

Не так уж и строг,
наоборот – влетел:
«Видит пророк -
вы бог!»
(...переплетенье тел...)
«Суд постановил... -
зачитывает все по складам,
не замечая, что я нагой. -
Сколько я должен вам?»
Так мил!
«Кролика за урок,
договор же такой.»
«Дайте лишь срок,
я за все воздам!»
Тут и заметил: «Ой!..»
И, пятясь отсюда,
повторяет без перерыва:
«Чудо! Чудо!»
А пуська-то не болтлива.


20. СНЕГОВИК

Был бездонный, вьюжный,
зыбкий,
колкий, крупяной,
проводил смычком по скрипке
ледяной,
но повеял ветер южный,
накатил волной,
стал он талый, ноздреватый,
зимней стужи провожатый,
рыхлый, липкий
и земной,
стал он плотный, желтоватый,
стал он выморочен, пег,
словно мертвый человек -
снег, снег.
Оживим его, Равшана,
жизнерадостным обрядом
будто мрамор грек?
Пусть он Лазарем нежданно
встанет рядом
ком за комом
для себя же в незнакомом,
в непонятном, в неискомом
с прежним имярек -
погляди-ка, запустили
мы сердечный бег.
Сердцу места нет в могиле -
как в каком-то водевиле,
ритм его и в нас.
Крутим, кружимся мы в танце,
ты зарделась, ты в румянце -
погоди, сейчас!
Голова готова, ручки
будут вон из той колючки,
глазки – палочки. О да!
Все на свете человечно
даже мерзлая вода.
Как его еще облечь нам?
Вот и кепочка из льда...
Ах!... Чтоб было безупречно,
на морковку... – ну куда!?


21. ЛЮБИМЧИК

Выходной,
с пакетом продуктов иду
к уазику от магазина – стоит
Юдищев, мой фаворит,
улыбается, пританцовывая на льду,
расшаркивается со мной,
очочечками блестит.

«Знаете, что Фомин
последнюю неделю
часами гуляет у заброшек один?..
А симоновскому спаниелю
сделали операцию – очень он плох,
как бы не сдох...
А у Иванова-то дедушка армянин...»

«Слушай, у Юдина по русскому швах,
задействуй  обманно
Петрова-болвана,
пусть отмутузит его посильней...»
Достаю из кармана
две сладких монетки в глазках:
«Держи печенье - балдей!»

Юдищев одну печенюжку – в рот,
как обол,
вторую припас
и блокнотик передает
«А это вот
у Маши Магдолиной нашел,
здесь про вас».


22. ИЗ ЛИРИКИ М,М,

Перелистываю странички увесистого блокнота.
Автор М. М. Стихи вперемешку с моими фото.

«...ах, если бы я могла бы
прийти к тебе на ночлег,
чтоб с легкостью взрослой бабы
стать нижней твоей навек...»

Уйма пикантных подробностей, вот, к примеру,
здесь уже почти теряет рассудок и меру:

«...согнула в коленях ноги,
раздвинув со всхлипом их,
и сладость от этой йоги
пошла до ступней босых...»

И всё без исключений в таком же духе -
местами забористо, вплоть до порнухи.

«...ласкала себя, стонала,
как будто бы ты со мной,
и в ватное одеяло
шептала – родной, родной...»

Десятки стихов без внутреннего движенья -
желание подстелиться, желание униженья.

«...и только хотела ниже
твоей в перерывах стать
и делать внизу бесстыже
всё так, чтобы брал опять...»

Читаю, а сердечко-то бьет в там-тамы
и под ложечкой тянет неотвратимость драмы.


23. ОХОТА НА КАБАНА

Для загона уже не сезон,
но мне, например,
плевать на закон
пока впотьмах
со мной на номерах
справа епископ, а слева мэр.

Там впереди,
в поречье,
прямо передо мной,
лай собак совсем не далече -
приклад у груди,
палец на спуске, как жестяной.

Подняли! По тростникам
ведут,
вбок ушел чертов плут -
матерый!
И тут - на меня, как скорый,
ствол к плечу, кровь к вискам!

Вот он! Вот же! Будет моим!
«Словесник!.. -
Вываливается мэр бухим
под выстрел мне сквозь березник. -
Твоя фляга полна, я уверен!»
«Ё!.. Товарищ Тиберин!..»

«Давай-ка ее сюда и не плачь!» -
забирает флягу, выдохнул-приник,
пьет, будто квас,
а через миг
прямо на нас
уже без дураков секач!

Скрутились узлы из жил
от эдакой передряги,
и тут же, не отрываясь от фляги,
мэр с руки его уложил,
стоит на над ним, как над кручей:
«Я везучий!»


24. ВНЕЗАПНЫЙ ГЕРОЙ

И снова, за разом раз,
всё то же, как и сейчас.
Странное дело - дело:
нет для него предела,
муторна поля вспашка
давит на шею ярмо -
в гору с поклажей тяжко,
а под откос само.

Утро. В пылинках луч.
Трудится класс, скрипуч,
и только один придурок,
трутень, алкаш и мудак,
сын потомственных урок,
врывается вдруг вот так
прямо в урок из окна:
«Война!»

Пьяный в хламину, ржет
с сигареткой в зубах:
«Россия, вперед!»
Лица детей - страх.
«Михалыч, ты чо?» -
выглядываю в окно.
«Шкворень тебе в очо!
Пью вино...»