Годовщина

Осенний некрополь в привычных тонах,
На надгробиях одни единицы.
Кровь от страниц прижилась на руках,
И красны от соли глазницы.

Я тихо склонюсь к эпитафии пыльной,
Протру леденящей рукой:
«Ты хотел меня видеть извечно стабильной,
А сам повернулся спиной»


Тёмный ком застилает всё небо,
Но раскатам плевать на мой всхлип.
Зевс посмотрит с Олимпа свирепо,
Где ничтожный к граниту прилип.


Но я встану с усилием жалким,
Мне могильный послышится вой.
Уже пальцем, от крови так гадким,
Прикоснусь я к могилке другой.


«Здесь год как не водятся души,
Лопаты не слышен мне звон.
Прошлое сжирают опарыши,
Так был появляться резон?»


Милая, я рукопись лишь положу.
Ужасно и глупо, но я вспоминаю,
Как ты предавалась ножу;
А я предавался лишь лаю.


Однажды я клялся, что море,
Сквозь года для нас совсем не преграда.
Я лгал. Мне дождь - это горе.
Что там море - совсем баррикада.


Мы говорили о жизни и птицах.
Я считал, что пернатый мой долг,
Сеять радость в твоих зеницах;
Но мой клюв же навечно умолк.


И мы были героями сказок,
Но их вряд ли читали бы детям.
История стерха и масок
Навсегда отдана шкафным скелетам.


Любимая, я покину наш скромный удел.
Пусть на камнях и одни единицы,
Благодаря тебе я себя одолел;
Вновь белы мои глазницы.


Осенний некрополь стал прочим.
Надгробий в помине уж нет.
Воркуют на ветке о чём-то сорочьем,
А звон колокольный - в ответ.