Свиридов - Рубцов. Окончание

  Итак, в книге Георгия Свиридова и в его тетрадях мы 16 раз встречаем упоминание имени Николая Рубцова. Правда, в одном случае его напрямую нет, но мы знаем точно, что приведённая мысль Вадима Кожинова появилась в связи с размышлениями о поэзии Рубцова в его книге «Николай Рубцов». Вот она: «Самый неоспоримый признак подлинного искусства – его «самородность», нерукотворность, безначальность, как бы существующая от века».
  Именем поэта утверждаются в тетрадях Свиридова самые задушевные, выстраданные судьбой его самого и России мысли. И первая из них как раз высвечивается цитатой из работы В. Кожинова, которую мы приводим последней: поэзия – акт нерукотворный, акт озарения, наития, как бы лишённый примет «труда», «техники», «строительства». Божественный продукт имеет свойство казаться таким, как будто он существовал всегда, «от века», «безначально».

Тихая моя родина!
Ивы, река, соловьи…

  Разве не от века существовали эти строчки! И разве не самородно, не сами по себе  выдохнулись они поэтом, «как трава, как вода, как берёзы»?
  Имя Рубцова без сомнений вносится великим композитором в один ряд с русскими национальными гениями: Пушкиным и Мусоргским, Лермонтовым и Бородиным, Блоком и Рахманиновым, Есениным и Гаврилиным.
   Поэзия Рубцова – сам дух истории и судьбы России, дух её великого народа, душа её неизмеримых пространств. И он сам как бы самородное слово России, её народа, рождённое ими. Процесс их взаимопроникновения взаимообразен и вечен.
  Рубцов равновелик Родине. Она «позволяет» ему сказать  сокровенные слова о ней самой. Диапазон их соприкосновения - от дружеского рукопожатия до охранительного заклинания словом, от сердечного приятельства до врачующей заботы, от жалобы до заступничества, от шутки до молитвы.
  «Неслучайная биография» поэта видится композитору зеркальным отражением высокой и трагической истории России. Она, эта история, естественно и правдиво выражается поэзией Николая Рубцова.
  Творчество поэта служит для Георгия Свиридова могучей опорой в его споре с искусством чужеродным, коммерческим, «интернациональным»,  где размывается национальное, родное, русское. «Иных времён татары и монголы», по Свиридову, – смертельно опасное явление для русской культуры и поэзии.
  В этом смысле поэзии Николая Рубцова рассматривается композитором как традиционная, опирающаяся на классическое наследие, и противостоит в контексте книги так называемой «новаторской» поэзии: «Ныне есть те, кто сам себе наклеивает ярлык новатора. «Новаторство» ныне ходкий товар, на нём крепко спекулируют. Те, кто торгует этим делом, ныне соединены в целые корпорации. К их услугам мощный аппарат пропаганды, союзы композиторов, оркестры, подобострастная журнальная и газетная критика. Да она им не так и нужна, они владеют сами органами печати и пропаганды музыки, защищая и насаждая силой своё искусство, третируя и уничтожая то, что им неугодно. Тут они не считаются ни с какими средствами».
  Имя Николая Рубцова вписывается Георгием Свиридовым в печальный список художников с трагической судьбой: Клюев, Булгаков, Есенин, Прасолов, П. Васильев, Корнилов… А бытие настоящего поэта, музыканта, художника и в современной композитору России обозначается как сложной и непредсказуемой.
  «Если нашей поэзии суждено ещё существовать, как Русской поэзии, в её главном, коренном (традиционном) качестве, то он, несомненно, останется в истории со своими стихами и своею судьбой. Это памятник эпохи. Настоящий, неподдельно народный поэт по строю чувств, по языку, Русский – по непридуманности, неизобретательности, простоте, естественности речи. Какие-то живые куски, оторванные от живого сердца».
  Да, великий Свиридов не написал мыслящийся им цикл на стихотворения Рубцова. Но когда я слушаю музыку первого или читаю сборник второго, я всей душой чувствую их единство – «смертное».
  Слава Богу, что они успели услышать друг друга. Это немало.